Право Крови

Дальше я не думал, а бежал, и бежал не от твари, а туда, куда шел, потому что развернуться в этой кишке было все равно негде, и потому что за спиной у меня оставалась одна темнота и тот, кто ее занял. Рукав повернул, расширился, и фонарь уперся в гнездо.

Гнездо оказалось похоже на разбитую печь, набитую тряпьем, и печь эту топили давно и не дровами. Скорлупа шла кольцами, слизь свисала нитями, и в середине, в углублении, лежало ядро и светилось сквозь оболочку тускло-желтым, как лампочка в тумане. Наотмашь ударил я монтировкой по скорлупе, раз и другой, вкось, и она подалась с треском, как лед на луже, и еще раз, и края разошлись.

Голыми руками брать было нельзя, и взял я голыми, потому что перчаток у меня не было, а времени не было тем более.

Жгло сразу и не так, как жжет утюг, а изнутри ладони, будто под кожу насыпали углей, и ядро дернулось в пальцах, и вкус эфира ударил в горло такой густой, что я захлебнулся. И оно пошло в меня, и уперлось во что-то, чего я туда не ставил.

Узел стоял на месте, тот самый, из-за него я утром бегал на Плющиху и получил вежливый отказ, и стоял он ровно, и работал ровно, и входило в него ровно по Искре и не больше. А ядро билось об него, как кулак в запертую дверь, раз за разом, и дверь не открывалась ни на волос. Ни трещины, ни щели. Печати здесь не ломались, и слух врал, и врал он не наполовину, а целиком, и на что я, дурак, рассчитывал?

— Ярополк! — выдохнул я вслух, и ладонь свело. — Ну скажи хоть слово?

И ничего мне на это не ответили.

Сбоку от углубления, в слизи, лежала вещь, которой там быть не могло: короткая, граненая, в половину ладони, вроде ключа с бородкой без прорезей. Пальцами левой я выковырял ее и сунул в карман, не глядя, потому что была она теплая, и теплота эта была человеческой.

Сзади ударил свет, и по тому, как он лег на скорлупу, я понял, что Кубарь пришел на треск. Пришел он быстро, а ядро жгло уже так, что пальцы разжались сами.

Оно упало ему прямо под ноги, и поймал он его на подставленный фартук ловко, будто ловил не в первый раз, и на секунду мы оба смотрели, как оно катится по резине и как желтое в нем гаснет и разгорается. Пальцы мои к тому времени не разгибались вовсе, и правую я держал на весу, как держат чужую.

— Хват у тебя дурной, — сказал Кубарь почти ласково, заворачивая ядро в тряпку. — Ты его как хлеб взял.

Ответить я не успел, потому что он шагнул и толкнул меня в грудь ладонью, точно так же, как толкал плечом на развилке, и толкнул он меня не в сторону выхода, а в сторону хода, откуда шло шевеление. Фонарь вылетел из руки, покатился, и Кубарь наступил на него каблуком, походя, как гасят окурок.

Темнота встала полная, без единой щели, и в ней сразу пропало, где верх.

Дальше рассказывать нечего, потому что рассказывать надо глазами, а откуда им взяться в такой темноте? Полз я на слух и на слизь, держась левой за стену, и правая горела так, что нес я ее у груди, и другой дороги наверх из нее не имелось. Далеко ли до лаза? Шум я услышал раньше, чем понял, что он идет мне навстречу: не шаги, а ровное тяжелое скольжение, с каким тянут по мокрому набитый мешок.

Втиснулся я в пролом в стене, в старую нишу под щиток, и ребро отозвалось так, что вдох пришлось придержать на полпути. Мимо оно прошло не спеша, и холодное и мокрое тронуло меня по плечу вскользь, без всякого интереса, как трогает вода плывущее бревно, и стоял я и не дышал, покуда шло это длинное и конца ему все не было. А за ним волокли щербатого, и понял я это по брезенту, проехавшему по коленям, и по поясу под пальцами.

За пояс я и взял, левой, вслепую, и в горсти у меня осталась стропа с карабином, отошедшая сама, потому что мертвого тянули дальше и мешать было некому. Скольжение ушло в сторону гнезда и сделалось там другим, частым, и шел я от него на четвереньках долго. А что Кубарь ушел наверх с ядром и вытянул за собою общий трос, это я понял только под самым лазом, когда повел рукой по стене и не нашел там ничего.

Чужая стропа была короткая, и лез я на ней в три приема, цепляя карабин за скобы, вбитые в бетон кем-то до меня. Ребро при каждом рывке отзывалось так, что темнота делалась красной, и обожженная ладонь не держала железа вовсе, и держал я вес на локте и на зубах.

Из лаза меня выдернули за ворот.

— Тихо, тихо, — бросили сверху, и меня перевалили через край, как мешок, и положили на бетон лицом вниз. — Лежи, дыши.

Фонарь у него был хороший, яркий, и он посветил мне в лицо, потом мимо, в дыру, и послушал.

— Один вышел, — заключил он. — Вас трое лезло.

— Кубарь вышел до меня…

— Кубарь вышел, да. Кубарь мне за выход отдал, — он присел на корточки и начал меня обшаривать спокойно и умело, по карманам, по поясу, как обшаривают не грабя, а проверяя. — Сивый я. Тут мое место. Кто из лаза вышел, тот со мной делится, а кто не делится, тот в лаз возвращается.

Монтировку он вынул у меня из-за пояса и отложил себе за спину сразу, без разговора. Потом пальцы его нашли в кармане граненую вещь, и он вынул ее, поднес к фонарю, повертел, понюхал зачем-то и сунул мне обратно в карман, ровно туда, откуда взял.

— А это? — спросил я.

— А это не добыча, — Сивый выпрямился. — Твоя доля в чем? Ядра нет, железо я взял, денег на тебе нет. Значит, за выход ты мне должен, и за молчание тоже, потому что видел я, как ты вылез один. Молчание нынче дороже выхода.

И чем я с ним поделюсь, ладонью? Спорить я начал не потому, что было чем, а потому, что стоять молча было холоднее, и в этот момент от ворот, от единственного въезда, развернулись фары и полоснули по мокрому бетону и ушли за угол склада, к шоссе, и мотор истаял вместе с ними. А в том, что осталось от света, обозначилась фигура, идущая к нам не спеша и одна.

Медленно шел Кривой через лужи, не выбирая дороги.

— Иди отсюда, — велел ему Сивый и поднял фонарь. — Тут занято.

Отвечать Кривой не стал и даже шага не сбавил. Повел правой рукой снизу вверх, коротко, как машут от себя, и от ладони его пошел белый плоский пласт, шириной в лопату, и пласт этот выбил фонарь у Сивого из пальцев и ушел дальше, и лужа под нами взялась коркой с треском, и корка добежала до моих подошв.

Второй пласт он послал уже в меня, с трех шагов, и сделал я то же самое, что днем на битой плитке, потому что другого не умел: подставил ладонь и потянул горлом.