Страница 93 из 119
Глава 16. Император
«Неспокойно спит голова, на которой корона».
Уильям Шекспир. «Генрих IV, часть вторая»
Златоуст, 21 сентября 1824 года.
К полудню Александр устал так, как устают только государи, — от людей. Их было много, и почти каждый старался выглядеть счастливым. Заводское начальство, горные чины, офицеры, купечество, депутации, дети с букетами, священник с крестом, толпа за оцеплением.
Весь Златоуст, казалось, собрался в этой каменной чаше, чтобы государь увидел всё лучшее разом. Александр принимал поклоны, останавливался там, где от него этого ждали, задавал вопросы людям, которым потом предстояло ещё месяц рассказывать, что именно спросил император. За двадцать три года на престоле он научился давать каждому несколько минут высочайшего внимания и при этом не путать лица раньше положенного срока.
На оружейной фабрике ему показывали клинки с полированными долами, золочёные эфесы, украшенное оружие для подношений. Здесь сталь умели доводить до такой красоты, что ей хотелось простить военное назначение. Александр задержался возле одного из клинков дольше прочих: после английского меча из небесного железа он смотрел на хорошую сталь уже иначе и теперь прежде украшения искал глазом металл.
Потом были домны, прокатные станы, жар, от которого даже на расстоянии начинало печь лицо, грохот железа и тяжёлый угольный воздух, оседавший на языке сухой горечью. Александр спрашивал о выпуске, о браке, о людях и видел, как директор фабрики всякий раз оживал, когда государь попадал вопросом не в церемонию, а в настоящую работу.
Он приехал ради серого металла, который одиннадцать лет существовал для него главным образом в чужих журналах, донесениях и осторожных письмах Кавелина, а теперь лежал за закрытой дверью в помещении, о котором в сегодняшней программе визита не значилось ни слова.
Пётр Алексеевич был здесь же, в свите, — стоял там, где умел стоять лучше всего: чуть позади людей, которых государю полагалось замечать, с выражением лица, не требовавшим ни разговора, ни памяти о себе. Александр за целый день ни разу не встретился с ним глазами дольше положенного.
Тридцать с лишним лет знакомства научили их обоих этому воздержанию на людях: чем меньше государь при свидетелях выделяет коллежского советника Кавелина, тем целее дело, которое коллежский советник ведёт.
Но Петю он знал слишком давно, чтобы обмануться этой неприметностью. Кавелин обыкновенно умел казаться почти сонным. Сегодня же в нём была едва заметная собранность — плечи чуть жёстче обычного, руки всё время оставались вместе, ни разу не полезли ни к табакерке, ни к бумагам. Одиннадцать лет назад, у петербургского камина, Александр видел его таким же перед тем, как поручить дело, у которого тогда ещё не было даже названия.
К третьему часу церемония наконец иссякла. Последние доклады были выслушаны, последние люди получили положенные слова, и Александр объявил, что желает отдохнуть. Заводское начальство удалилось с тем облегчением, какое испытывают люди, пережившие государев визит без пожара, обвала и высочайшего неудовольствия.
Когда во дворе стихли экипажи, Александр сбросил парадный сюртук, чувствуя, как рубаха прилипла между лопатками, велел принести другой, попроще, и подозвал Кавелина.
— Теперь ведите.
К мастерской отправились немногие. Кавелин оставил большую часть свиты ждать у фабрики.
Мастерская стояла на отшибе, за оружейной фабрикой, и снаружи ничем не отличалась от прочих заводских строений: приземистый каменный корпус, один расчищенный подход, тяжёлая дверь. Сторож при виде государя не кинулся кланяться, а лишь вытянулся и отступил в сторону. Это Александру понравилось. Значит, человека учили службе люди, понимавшие, что здесь лишнее усердие опаснее недостаточного почтения.
Весь день его водили по государственному, чинному, огромному — по фабрике, домнам, парадам, по всей той могучей и привычной машине, которой он был венцом и которую знал наизусть. А здесь, в тесной тёмной мастерской, на простом столе под холстиной лежало то самое вещество, ради которого всё это однажды началось. Странно было видеть, сколько места может занять в государевой голове вещь, которой хватило бы одного человека, чтобы унести её под мышкой.
В мастерской ждали. Кавелин представил Бекетова, Анну Сергеевну и Аносова, которых Александр прежде знал только по донесениям.
Металлург Александр Павлович Бекетов оказался сух, жилист, сед не по годам, с обожжённой когда-то скулой и руками, на которые Александр посмотрел прежде лица: руки были в старых метинах, рабочие, и государь, повидавший на своём веку довольно придворных рук, эти руки про себя уважил.
Чертёжница, Анна Сергеевна Левшина, оказалась моложе, чем представлялось по её точным и подробным записям. Перед государем она держалась прямо, без вызывающей смелости и без испуганной почтительности, от которой люди начинали ошибаться в самых простых вещах. На столе перед ней уже лежали раскрытый журнал и заточенный карандаш.
Павел Петрович Аносов был совсем молод, настолько, что Александр сперва подумал, не ошибся ли Кавелин, поставив его рядом с людьми, которые тащили это дело с Петербурга. Но молодой инженер смотрел на государя спокойно и внимательно, без желания понравиться.
Полковника Алексея Петровича Ракитина Александр помнил по службе ещё с двенадцатого года. Ракитин говорил прямо и в артиллерийском ведомстве нажил достаточно людей, которым такая прямота мешала. Александр снял перчатки, положил их на край стола и посмотрел на Кавелина.
— Ну, Пётр Алексеевич. Теперь докладывайте.
Докладывал Кавелин — коротко, без прикрас, тем деловым языком, которым за долгие годы приучил государя ему верить.
— Сороковую мы повторили, государь. Дважды, в разных изготовлениях. Военная приёмка серию освидетельствовала и результат подтвердила.
Александр коротко кивнул. Вот за этим он и ехал.
Кавелин, однако, продолжил:
— Только победного донесения у меня для вас всё равно не выйдет. Пластины держат удар, но после повторных попаданий начинают разрушаться. А главная беда — сырьё. Того, которое дало настоящий результат, осталось мало: на опыт хватит, на производство — уже нет.
Александр слушал молча. Он приехал сюда, готовясь увидеть лучшую сталь — металл, из которого выйдут русские пушки, что перебьют дальше и прослужат дольше английских. Он ехал за преимуществом в той игре, правила которой знал наизусть: у кого пушка лучше, тот и сильней.