Страница 91 из 119
— Вот тогда я и вспомнил сороковую, — сказал Бекетов. — После неё металл тоже оставался холодным. Звон я помнил всё это время, а холод тогда счёл ещё одной странностью и упустил.
— И вы вернулись к тяжёлому остатку? — спросил Кавелин.
— В конце концов. Сперва научились отделять ту часть тяжёлого остатка, которая повторялась в удачных пробах, собирать её отдельно и сгущать. Дальше несколько лет добросовестно портили результат, пытаясь понять, что с ней делать. Теперь получаем концентрат, который можно хранить и отмерять от плавки к плавке.
— Затравку, — добавил Аносов. — Камень сам по себе бесполезен. Нужны сырой шлих, правильная металлическая основа, платина и печь с установленным режимом. Затравка только помогает всему этому сойтись одинаково.
Пётр Алексеевич ещё раз посмотрел на невзрачный тёмный кусок.
— В сороковой, затравки не было, — напомнил Кавелин.
— В журнале её нет, — ответил Аносов. — Мы нашли способ получать нужный ход повторно. Но я не могу утверждать, что первая плавка шла тем же путём.
— Так задачу с сырьём вы всё-таки решили?
— Только ту её часть, которую можно решить здесь, — поправил Аносов. — С камнем разобрались, нужный шлих теперь отличаем от пустого, с платиной тоже всё ясно. Печь повторяет режим, и другой мастер уже получил тот же металл по нашим записям. Остаётся первая В-1.
Бекетов открыл ларец снова и вынул небольшой запечатанный свёрток.
— После сороковой у вас оставались две доли, — произнёс Пётр Алексеевич.
— Ровно две.
— Сколько осталось сейчас?
— Одна доля.
Кавелин поднял глаза.
— Половину израсходовали?
— За десять лет, прошу заметить, и далеко не сразу. Первые годы мы к остатку вообще не подходили. В восемнадцатом, когда Павел Петрович заставил нас разделять переменные, пришлось взять первую малую навеску. Потом были пороговые плавки: уменьшали её отдельно от всего остального и смотрели, в какой точке пропадает полный результат. На сравнительные и пороговые опыты всего ушло три четверти доли. На две нынешние полноценные плавки — ещё четверть, по одной восьмой на каждую.
Пётр Алексеевич перевёл взгляд на крошечный свёрток. Одна доля. После десяти лет работы всё огромное дело снова помещалось между двумя пальцами.
— Значит, одна восьмая на полноценную плавку — нынешний минимум?
Аносов слегка качнул головой.
— Не минимум вообще. Ту границу, которой я сейчас доверяю. Ниже одной восьмой результат становится нестабильным. На малых тиглях мы опускались ещё ниже, но обещать государю то, что через раз получается иначе, я не стану.
Кавелин кивнул и спросил, сколько уйдёт на большую пластину.
— Одна восьмая, — ответил Бекетов. — После неё останется семь восьмых.
— Из которых четверть трогать нельзя, — добавил Аносов. Он закрыл журнал и положил ладонь на обложку. — Две полные навески должны остаться контрольными. Если первая проба кончится совсем, мы потеряем даже возможность проверить собственные записи.
Бекетов посмотрел на него.
— Вы это уже запретили.
— Теперь повторяю при свидетелях.
Кавелин быстро пересчитал остаток.
— Значит, после государева опыта остаётся пять рабочих плавок.
— И это при условии, что ни одна не сорвётся, — подтвердил Аносов.
Бекетов придвинул к себе свёрток.
— На такой плавке мы получаем две малые пластины и немного металла для технологических проб. Большая пластина заберёт почти весь выход. Поэтому считать надо именно плавками, Пётр Алексеевич.
Только теперь Кавелин до конца понял масштаб их успеха. После одиннадцати лет работы Россия научилась повторять новый металл, но вся её будущая производительность умещалась в маленьком свёртке на столе.
— А в сороковую вы положили две доли сразу?
Бекетов поморщился.
— Две. Шестнадцать нынешних навесок, если пересчитать по нынешней норме. Можете не продолжать, Пётр Алексеевич, я и без того помню, сколько вещества тогда извёл.
— Зато получили сороковую.
— Только это меня и спасает от полного стыда.
— Тогда никто не знал, что две доли избыточны, — сказал Аносов. — Мы установили это только после серии малых опытов. Ниже определённой навески полный эффект исчезает. Возвращаем первую В-1 выше порога — возвращается и он. Берём третью или четвёртую при том же весе — ничего. Обычный хороший металл. Вот бы точно узнать, из чего она состоит. Тогда, возможно, мы поняли, чего именно нам не хватает.
Бекетов громко рассмеялся и махнул рукой.
— Пётр Алексеевич! Наш мастер клинков грезит В-1 на атомы разобрать и секрет узнать. Всё возможно, конечно! И на атомы разложить. Просто на невозможное нужно чуть больше времени.
Аносов без задержки парировал:
— Мы с вами, может, и не узнаем, Александр Павлович! Но вот лет через сто кто возьмётся предсказать, что будет?
Кавелин улыбнулся, решив не давать спору разгореться.
— Никто, Павел Петрович. Особенно после всего того, что я в своё время видел в Англии. И позволю разрешить ваш спор миром. Вы уже создали невозможное, и ушёл у вас на это не век, а всего одиннадцать лет. Что, впрочем, срок тоже немалый.
Кавелин придвинул свёрток первой В-1 ближе к камню.
— Тогда итог простой. Всё, кроме первой В-1, вы теперь способны воспроизвести.
— Именно так, — подтвердил Аносов.
— И после государевой пластины располагаем пятью рабочими плавками и двумя контрольными навесками.
— Если считать по нынешней норме — да.
Бекетов постучал пальцем по крышке ларца.
— Вот вам и вся российская промышленность нового металла, Пётр Алексеевич. Пять тиглей.
— Государь спросит, можно ли увеличить число.
— Можно. Если найдёте первую пробу.
Пётр Алексеевич отошёл от стола. Десять лет назад он уже поднимал академические описи, старые поступления, записи о Палласовой массе и оборванные реестры. Потом возвращался к ним ещё несколько раз. След уходил назад через чужие руки, переписанные обозначения и давно закрытые книги, пока бумага наконец переставала отвечать.
— Я искал её происхождение раньше. И ещё поищу. Но теперь хотя бы ясно, что именно требуется найти.
— Это уже вопрос не к нашей печи, — заметил Аносов.
— К сожалению, Павел Петрович, самые дорогие вопросы редко оказываются к печи.