Страница 90 из 119
— Совершенно безопасный! — поправил Бекетов. — Павел Петрович был против, я запротоколировал его протест, Анна Сергеевна записала всё до последней крупицы. Я сделал короткий пробный ствол малого калибра, закрепил его на тяжёлом станке и поставил в казённой части вставку из нашего металла. Малый калибр, малая навеска, обыкновенный свинцовый шарик. И пальнул.
Кавелин ждал.
— И?
— И порох сгорел, как ему положено. Хлопнуло. Ствол цел — я, Пётр Алексеевич, всё же не самоубийца, что бы там ни думал Павел Петрович. Пошёл звон, пошла дымка. Пуля вышла. — Бекетов развёл руками. — А полетела не по оси. На первом опыте ушла в бок, в стенку испытательного короба. На втором — иначе ушла, в песок, далеко в сторону. Всякий раз по-новому. Металл не сделал ружьё сильней, Пётр Алексеевич. Он сделал его неуправляемым. Куда пуля денется — не угадать. Оружие, которое само решает, куда стрелять, — это, знаете ли, не оружие.
Кавелин посмотрел сначала на Бекетова, затем на Аносова. Александр Павлович на этот раз даже не улыбался, а Павел Петрович спокойно ждал следующего вопроса.
Пётр Алексеевич повернулся к Анне.
— Вы это видели?
Анна Сергеевна встала, подошла к шкафу и достала листы.
— Это правда, Пётр Алексеевич. Вот.
Она разложила листы по порядку: общий вид станка, положение ствола перед опытом, след после выстрела, место, где нашли шарик.
Кавелин сверил рисунки один за другим.
— Покажите, — произнёс он наконец. — Я хочу видеть сам.
Показали. Тот же малый ствол, тот же станок; Бекетов, донельзя довольный, сам зарядил, отошёл, дёрнул шнур. Выстрел получился коротким и сухим; почти следом пришёл знакомый стеклянный звон, над стволом поднялась лёгкая дымка, а свинцовый шарик, вылетев из дула, резко ушёл вправо и вверх и чиркнул по доске испытательного короба далеко от расчётной линии.
— Всё, — сказал Кавелин.
Бекетов не понял:
— Что — всё?
— С этой минуты круг больше не расширять, Александр Павлович. Бикбулатов и люди приёмки знают ровно то, что видели на площадке и что вошло в акт; больше они не получат ничего. Ни состава, ни происхождения, ни нового образца. Здесь же — только мы, Ракитин и люди Рунова по охране. До разговора с государем никаких самостоятельных опытов.
— Пётр Алексеевич, — начал было Бекетов, — но с научной точки…
— С научной точки зрения, Александр Павлович, вы гений, и я это давно знаю, — сказал Кавелин. — А с государственной вы человек, который только что показал мне вещь, способную переменить любую войну, и при этом норовит устроить в казённой части ещё один взрыв. Вставку под замок.
Бекетов посмотрел на него, крякнул и сдался.
— Теперь о деле, которого никакая тайна не отменит, — произнёс Пётр Алексеевич. — О сырье. Когда я доложу государю, что металл работает, он первым делом спросит не отчего. Он спросит, сколько таких пластин Россия способна получить за год.
Бекетов посмотрел на Аносова, и одного этого взгляда Кавелину хватило, чтобы ответ ему заранее не понравился.
— За год? — переспросил Александр Павлович.
— Именно.
Бекетов провёл ладонью по столу, собирая с дерева металлическую пыль, потом вздохнул, подошёл к шкафу и отпер верхнюю дверцу.
— Мой ответ вам совсем не понравится, Пётр Алексеевич.
— За одиннадцать лет я привык. Сколько?
Александр Павлович достал небольшой ларец и поставил перед Кавелиным. В отдельных гнёздах лежали три тёмные крупитчатые пробы; ещё одно место занимала старая бирка без образца. Пётр Алексеевич узнал литеру раньше, чем Бекетов повернул ярлык.
— В-1.
— Первая, третья и четвёртая. От второй осталась только запись: сама проба погибла в пожаре. Вернее, вот всё, что за эти годы приходило к нам под обозначением В-1.
Кавелин нахмурился.
— Александр Павлович, это мы выяснили ещё в Петербурге. Первая и вторая пробы шли по разным бумагам. Именно поэтому каждое следующее поступление я заставлял проводить отдельно.
— И правильно делали. Третью и четвёртую мы уже не принимали на веру.
Бекетов придвинул ларец к Аносову. Павел Петрович раскрыл журнал на заранее заложенной странице и повернул его к Кавелину.
— В Петербурге у вас было основание подозревать, что одинаковая литера скрывает разные пробы. Теперь это можно считать установленным опытами. Третью и четвёртую В-1 мы проверяли отдельно при тех же условиях, при которых работает первая. Те же весы, та же печь, одинаковая подготовка шихты, один шлих, один порядок дальнейшей обработки. Меняли только В-1. С первой получаем нужный ход. С третий и четвёртый металл выходит хороший, временами превосходный, но остаётся обычным.
Кавелин перевёл взгляд на серую пластину у края стола.
— Значит, то, что десять лет назад удалось получить из бумаг, вы теперь получили из печи.
— Именно. Откуда взялись четыре пробы и чем первая отличается от остальных, я вам по-прежнему не скажу. Зато теперь могу доказать другое: третья и четвёртая первую не заменяют.
Бекетов закрыл ларец, однако обратно в шкаф не убрал.
— И это ещё не вся дрянь.
— У вас сегодня удивительный дар к утешению, Александр Павлович.
— Одиннадцать лет упражнялся.
Он снова полез в шкаф и вынул маленькую коробку, обитую изнутри мягкой тканью. В ней лежал неровный тёмный кусок размером с крупный орех. Поверхность местами блестела, местами оставалась зернистой, словно мелкие зёрна спрессовали, а затем прихватили жаром.
Кавелин взял коробку, самого куска касаться не стал.
— Это что?
— Камень.
— Исчерпывающе.
— Название рабочее. Природа каталога к нему не приложила.
Анна Сергеевна оторвалась от записей.
— Его получают из тёмного тяжёлого остатка промывки, Пётр Алексеевич. Того самого, который начали отделять после опытов с платиновыми песками.
— Значит, всё-таки платина?
— Платина нужна, но одна пользы не даёт. Очищенное зерно улучшает металл: он лучше переносит жар, лучше идёт в дальнейшей работе. Полного действия, которое вы сегодня видели на площадке, чистая платина не даёт.
Аносов придвинул коробку ближе.
— В восемнадцатом мы взяли две части одного тяжёлого шлиха. Одну промыли почти дочиста, вторую оставили сырой. Александр Павлович приготовил обе шихты одинаково. Чистый образец вышел лучше на вид и совершенно обыкновенным под молотом. Грязный дал второй звон, а спустя несколько часов — холод.