Корни Империи

Анна подошла, положила на стол перед Бекетовым журнал и открыла нужную страницу. Запись сороковой плавки занимала чуть больше половины листа.

Бекетов прочёл её медленно, хотя знал наизусть каждую строку. Однако одно дело помнить числа и совсем другое — стоять перед печью, чувствуя жар на лице, и снова идти по тому же пути.

Он отодвинул журнал и взял первый свёрток. Развязал нитку, высыпал чугунную крупку на чашку весов, дождался, пока коромысло успокоится. Анна уже проверяла вес дважды, однако Александр Павлович всё равно переставил гирьку, снял её, поставил снова и только после этого пересыпал крупку в тигель.

Следом пошёл кварц. Потом поташ, сухой, едкий, оставивший белёсую пыль на пальцах. Толчёный уголь лёг сверху тонким чёрным слоем. После каждой закладки Бекетов поглядывал в журнал. Анна стояла рядом и ничего не подсказывала. Только после того, как он протянул руку к маленькой коробочке, подвинула её ближе.

Бекетов открыл крышку.

— Две доли?

— Две, — подтвердила Анна. — Как в сороковой.

Пока печь набирала жар, Бекетов в последний раз сверил состав сороковой с журналом. Когда уголь в топке дошёл до нужного цвета, он вернулся к весам. Отвесил В-1 отдельно. Несколько мгновений смотрел на тёмный кусочек в чашке весов, затем осторожно перенёс его в тигель последним, точно по записи. Здесь особенно хотелось что-нибудь изменить: растолочь мельче, положить раньше, дать больше жара с самого начала. Хотелось уже потому, что сороковая состоялась, а значит руки требовали не повторять, а улучшать.

Александр Павлович усмехнулся собственному нетерпению.

— Вот уж нет. Сегодня вы получите всё в точности, как тогда.

— Вы с кем разговариваете? — поинтересовалась Анна.

— С металлом.

— И что он отвечает?

— Пока пользуется своим обычным преимуществом.

— Каким?

Бекетов надел толстые рукавицы и взял тигель клещами.

— Молчит.

Анна отошла от печи, освобождая проход.

Бекетов открыл заслонку. Жар сразу ударил в лицо, высушил губы, заставил прищуриться. В глубине топки уголь светился густым оранжевым цветом, по краям уже переходившим в жёлтый. Александр Павлович подался вперёд, осторожно завёл тигель внутрь и поставил его на приготовленное место.

Только когда железная заслонка снова закрыла огонь, Бекетов выдохнул и взялся за меха. Сорок первая началась.

Первые минуты Бекетов занимался только огнём. Слушал тягу, следил за цветом жара в отверстии, прибавлял воздух короткими движениями и машинально отмечал, насколько свободно идёт рычаг. После вынужденного безделья тело вспоминало работу быстрее головы. Плечо нашло привычный размах, ладонь уверенно держала рукоять, глаза снова научились смотреть сквозь яркость, различая в ней оттенки.

До сороковой плавки он считал терпение свойством металла. Сейчас же выяснилось, что человеку оно тоже иногда требуется, хотя в практической металлургии применяется редко и с сомнительным результатом.

Жар дошёл до нужного цвета. Бекетов прикрыл подачу воздуха, выждал, затем снова пустил меха.

— Сколько?

Анна перевела взгляд на часы.

— Ещё семь минут.

— Вы уверены?

— Нет, я решила назвать первое число, которое пришло в голову. Уверена, Александр Павлович.

Он улыбнулся и вновь начал насвистывать мелодию, стараясь встроить её в гул печи.

Когда время вышло, тигель вынули вдвоём. Бекетов держал клещи, Анна подстраховывала подставку. Металл внутри тяжело светился, поверхность дрожала от остаточного движения, затем начала затягиваться тонкой коркой. Александр Павлович наклонился над тиглем и следил, как темнеет поверхность металла.

В сороковой под стекловидной плёнкой проступило тусклое свечение, которое они тогда сперва приняли за отражение огня. Оно держалось слишком долго, менялось отдельно от печи и словно проходило изнутри сквозь саму массу. Теперь поверхность темнела обычным порядком.

Секунды уходили, Бекетов ждал. Свечения не появилось. Александр Павлович насвистывать перестал, и взял молоток.

Удар пришёлся по центру сердцевины так же, как шестнадцать дней назад. Корка треснула с сухим хрустом и осыпалась по краям. Под ней на мгновение показалась тёмная сердцевина, плотная, правильная, почти такая же, как в сороковой.

Бекетов облегчённо выдохнул и в этот же миг, в такт его выдоха сердцевина осела. Он коснулся её щипцами, и металл рассыпался крупной чёрной крошкой, никакого звона и задержки. Обычный треск остывающей массы, короткий скрежет щипцов по железной подставке и дыхание Анны за плечом.

Бекетов ещё раз пошевелил крошку, хотя уже понимал бессмысленность движения.

— Записывайте, — хрипло сказал Бекетов. В затылке снова толкнулась боль; он поморщился и опустился на ближайший стул.

Анна придвинула журнал и взяла перо. Бекетов начал диктовать:

— Сорок первая. Состав и порядок внесения по записи сороковой. Жар выдержан в установленном режиме. Стекловидная корка образовалась полностью. Свечение отсутствовало. После первого удара сердцевина потеряла целость и разрушилась при касании.

Сороковую воспроизвести не удалось. И теперь впервые пришлось допустить то, о чём Бекетов всю неделю запрещал себе думать: один удачный опыт ещё ничего не доказывает. Причиной могли оказаться ошибка весов, случайная примесь, неверно замеченная температура. После тридцати девяти неудач слишком легко принять желаемое за закономерность.

Анна закончила строку и присыпала чернила песком.

— Александр Павлович.

Он, не отрываясь смотрел на тигель.

— Я слышу.

— Вы сейчас спорите не с сорок первой.

Бекетов повернул голову.

— Простите?

— С сороковой.

Анна раскрыла журнал несколькими страницами раньше и положила палец возле даты.

— Сердцевина выдержала три удара, звук слышали оба. На бойке молота осталась забоина. Поэтому сорок первая ничего не отменяет.

— Какая замечательная уверенность!

— Это не уверенность, а запись. И молот в подтверждение, если вам одной записи мало.

Он посмотрел на её спокойное лицо, затем снова на чёрную крошку.

— Значит, запись врёт в другом месте.

— Запись не врёт, Александр Павлович, она содержит только то, что мы сочли нужным записать.

Бекетов снова посмотрел на чёрную крошку.

— Значит, мы повторили не всё.