Страница 28 из 119
За спиной послышались быстрые шаги. Бекетов начал оборачиваться, но не успел. Что-то тяжёлое ударило его в затылок, и мостовая резко оказалась перед самым лицом.
Где-то рядом с равными промежутками капала вода. Каждый звук отдавался в висках тупой болью. Пахло сырой соломой, лошадиным навозом и пылью.
Бекетов открыл глаза. Перед лицом лежала грязная доска, чуть дальше полз муравей, таща белую крошку втрое крупнее собственной головы. Бекетов некоторое время следил за ним, прежде чем попытался поднять голову. Но стоило приподняться, как желудок сразу сжался и к горлу подкатила тошнота. Он переждал приступ, снова опустив голову на камень.
Бекетов осторожно провёл рукой по затылку: волосы слиплись, пальцы стали тёмными от крови.
— Замечательно… — слабым голосом пробормотал Бекетов.
Он перевернулся на спину и полежал, пока небо между стеной и забором перестало качаться. Когда Бекетов осторожно сел, в голове зашумело сильнее.
Сколько он пролежал? Он нащупал часы. Серебряная крышка была поцарапана, но механизм шёл; стрелки показывали двадцать минут десятого. Выходило, что без сознания он пробыл не больше получаса. Только тогда он заметил ещё одну странность, до которой боль в голове не позволяла добраться раньше. Ему больше не было холодно под левым ребром.
Бекетов медленно сунул руку во внутренний карман, пальцы прошли до самого шва. Он проверил ещё раз, уже торопливее, расстегнул сюртук, ощупал подкладку — пусто.
Бекетов опустился на колени и начал искать. Перебрал грязную солому, ощупал щели между камнями, заглянул под доски и дважды вернулся к месту, где очнулся. Перед глазами всё расплывалось, но он продолжал искать, пока не пришлось признать очевидное: сердцевины здесь не было.
Бекетов наконец сел, привалившись спиной к забору. Кошелёк по-прежнему оттягивал боковой карман. Серебряные часы остались при нём, только левый внутренний карман был растянут. Край подкладки вывернулся наружу, на ткани осталась грязная полоса.
Бекетов вытер ладонь о штанину и поморщился: кровь с затылка уже стекала за воротник, тёплая и липкая, резко напоминая о холоде, который ещё недавно лежал у груди. Обычный грабитель забрал бы часы и кошелёк. Здесь не тронули ни то, ни другое, зато исчез свёрток. Значит, сердцевина не выпала при падении. Её искали. Кто мог знать, что он понёс образец из лаборатории?
Состав сороковой Анна записала. Результаты испытания тоже. Но о холоде она не знала, а полное описание образца они закончить не успели. Теперь сердцевина исчезла, и новое наблюдение оставалось только в его памяти. В лаборатории были бумага и чернила. Нужно добраться и записать хотя бы это, пока он ещё помнил.
Бекетов попытался встать, ухватился за забор и несколько секунд простоял, прижавшись плечом к доскам. Потом заставил ноги двигаться. Держась то за стену, то за забор, выбрался из проезда и пошёл вдоль домов. Прохожие смотрели на него, один пожилой господин даже остановился, явно собираясь спросить, требуется ли помощь, но Бекетов прошёл мимо, глядя строго перед собой и концентрируясь на том, чтобы не споткнуться и не распластаться на земле.
У служебных ворот Горного корпуса стояла тяжёлая подвода с ящиками. Возница ругался, требуя открыть вторую створку; Семён Матвеевич распоряжался разгрузкой, повернувшись к улице спиной. Стоило сторожу увидеть кровь, и его немедленно отправили бы к лекарю. Бекетову же прежде всего нужно было записать то, что произошло с образцом.
Не доходя до ворот, он свернул в узкий проход вдоль музейного крыла. В его конце находилась низкая дверь, через которую к нижним печам заносили уголь и материалы. Ключ от неё Кавелин получил у смотрителя ещё зимой, когда плавки всё чаще стали затягиваться до вечера. Он дважды промахнулся ключом мимо скважины, на третий раз замок поддался.
За дверью было темно и прохладно. Бекетов прислонился лбом к каменной стене; прохлада немного уняла боль, и он смог идти дальше.
До лаборатории оставалось пройти нижним коридором и спуститься на один пролёт. Когда Александр Павлович наконец добрался до неё, он вошёл и притворил за собой дверь. В лаборатории пахло остывшей печью и химическими солями. Он добрался до стула и сел.
Нужно было записать всё, что он ещё помнил. Бекетов подтянул к себе первый попавшийся лист и взял перо. Рука дрожала так сильно, что кончик несколько раз стукнул по краю чернильницы.
«Образец…»
Бекетов попытался ухватиться за край стола, но пальцы скользнули. Он свалился со стула, ударился плечом и следом виском о каменный пол. В глазах вспыхнуло белым.
Петербург, 17 июля 1813 года. Утро.
После вчерашней сороковой плавки Анна спала урывками. Стоило закрыть глаза, и перед ней снова возникал образец после удара, уже разобранный взглядом на линии и пропорции: стекловидная корка в мелкой сетке трещин, сохранившая форму сердцевина. Даже лёжа в постели, она мысленно поправляла вчерашний рисунок, вспоминала толщину оболочки и направление первого разлома.
Бекетов наверняка придёт раньше неё, устроит печь, забудет позавтракать и к девяти часам предложит ещё три способа испортить остатки сырья.
Дверь лаборатории оказалась незаперта, и Анна ещё успела подумать, что Александр Павлович, скорее всего, снова вовсе не ложился и встретит её возле печи с очередной безумной идеей. Она толкнула дверь и уже хотела поздороваться, когда взгляд зацепился за перевёрнутый возле стола стул, а затем опустился ниже.
Бекетов лежал на каменном полу лицом вниз, одна рука была вытянута вдоль тела, другая осталась возле ножки стола. Несколько мгновений Анна просто смотрела на него, не сразу понимая, что видит. Потом сумка выскользнула из пальцев и тяжело упала рядом.
— Александр Павлович…
Ответа не последовало.
Анна в несколько шагов оказалась возле него и опустилась на колени. Кровь уже подсохла в волосах у затылка и тёмной полосой ушла под воротник. Она схватила Бекетова за запястье, попыталась найти пульс, переставила пальцы выше и наконец почувствовала слабый удар. Потом ещё один. Анна наклонилась к его лицу и почувствовала слабое дыхание.
— Александр Павлович, вы меня слышите?
Веки Бекетова дрогнули, но не открылись.
Анна, не теряя больше времени, выбежала из подвального коридора и поднялась ко входу. Семён Матвеевич стоял возле караульной и разговаривал с долговязым кадетом. Увидев её лицо, он сразу оборвал разговор.