Корни Империи

Бекетов вернул бумагу Аносову и двинулся к двери, но смотритель Сафронов попросил его остаться до конца проверки. Александр Павлович недовольно поджал губы, спорить не стал и остался возле косяка. Садиться он отказался. Так и простоял там всё время, пока Аносов и Анна читали бумаги.

Павел Петрович прочёл бумаги строку за строкой, затем вернулся к началу, отложил предписание и произнёс негромко, ей одной:

— Составлено грамотно. Даже слишком. Наши петербургские бумаги пишутся хуже — с ошибками, с помарками, впопыхах. Эта — как отлитая.

Анна взяла бумаги после него. Фамилии в листе о полномочиях были ей незнакомы — но и это ничего не значило: Петербург велик, новое царствование тасовало людей. Она искала другое, то, чему выучилась за эти годы: мелкое несходство, заусенец, за который цепляется ноготь. И нашла одно — крохотное, недоказуемое: в предписании работы именовались «опытами над артиллерийскими металлами», полным старым титулом, тем, что стоял в бумагах четырнадцатого года. В нынешней департаментской переписке писали короче и иначе. Тот, кто составлял лист, знал дело по старым его следам. По тем самым, которые можно было собрать в архивах.

Сафронов состоял при мастерской второй год смотрителем по хозяйственной части. Должность серая, никем не замечаемая, и он был человеком Рунова, которому надлежало исполнять установленный порядок. Он и исполнил — буднично, как принимают дрова. Взял у старшего бумаги, переписал нумера, справился о подорожной, поблагодарил. А потом сказал:

— Всё в исправности, ваше высокородие. Остаётся малое: по здешнему делу установлен особый порядок — всякое предписание вступает в силу по получении отдельного подтверждения из Петербурга. Пошлём нынче же, ответ будет недели через три. Дом вам отведём, прогоны запишем. Обождите.

Старший первым наклонил голову.

— Разумеется, порядок есть порядок.

И только после этого добавил, что дело государственное и задержку придётся отметить в отчёте.

— Отметьте, — безразлично ответил Сафронов. — Для того порядок и писан, чтобы его отмечали.

Ещё с четверть часа спор сохранял внешнюю учтивость. Приезжие совещались вполголоса у окна. Здешний горный чиновник, привезший их, растерянно переводил глаза с одних на других.

Старший вернулся к столу после короткого совещания у окна и заговорил уже без прежней предупредительности. Он соглашался ждать ответа из Петербурга, однако предлагал хотя бы теперь, при свидетелях, составить опись образцов и наложить печати. Время, по его словам, требовало особой осторожности; никто не мог поручиться, какие распоряжения ещё находятся в дороге, и чья подпись через неделю сохранит силу.

— Вот потому ничего и не открываем, — сказал Сафронов. — Получим подтверждение, тогда и опишем.

— Вы понимаете, кого задерживаете?

— Пока понимаю только, кого мне велено задерживать при таком предписании.

Горный чиновник, привёзший комиссию, наконец вмешался. Голос у него сделался обиженным: распоряжение прошло через управление, подорожная настоящая, людей он принял по форме, и если теперь выясняется, что его самого используют в какой-то внутренней тяжбе между Петербургом и Златоустом, то он желает получить это письменно.

Сафронов повернулся к нему.

— И вы получите, и господа получат. Как только выясним, кто именно их сюда послал.

Анна смотрела на старшего. До этой фразы старший держался безупречно: усталый чиновник дальней дороги, которому служба давно надоела сильнее, чем люди. Теперь в его лице впервые что-то изменилось.

Он быстро посмотрел на молодого у окна; тот встретился с ним глазами и сразу отвернулся. Затем взгляд старшего скользнул к человеку, всё это время державшемуся чуть позади остальных. Тот остался совершенно неподвижен, даже головы не повернул, и именно эта неподвижность насторожила Анну сильнее всего.

Аносов положил предписание на стол и больше к нему не притронулся. Анна увидела, как Павел Петрович переставил правую ногу чуть назад. Движение было почти незаметным; смысл его Анна поняла только тогда, когда молодой у окна двинулся к двери.

— Сколько займёт ваше подтверждение? — спросил старший.

— Ответ из Петербурга быстро не прилетит. Недели три, думаю.

— Значит, мы три недели должны сидеть здесь под караулом?

— Я слова «под караулом» не произносил.

— А выйти нам позволено?

Сафронов помолчал.

— До выяснения полномочий прошу оставаться при заводе.

Молодой у окна негромко выругался и пошёл к двери.

— Куда вы? — спросил Сафронов.

— За вещами. Они в возке.

Он уже протянул руку к ручке, когда из коридора шагнул караульный. Ничего угрожающего в его появлении не было: тулуп расстёгнут, ружьё висит на ремне, щека красная после мороза.

— Вещи принесут, — произнёс Сафронов. — Назовите какие.

Молодой повернулся и рванул дверь на себя всем телом. Караульный успел поставить ногу между дверью и косяком, получил створкой в плечо и ухватил молодого за ворот. Оба врезались в стену коридора. В ту же секунду старший обеими руками толкнул край стола. Тяжёлая столешница проехала по половицам, сбила стул и ударила Сафронова выше колен. Тот потерял равновесие и навалился на стол. Чернильница опрокинулась, чёрная струя побежала через бумаги и капнула на пол.

Анна услышала скрип дерева, чей-то крик из коридора и сразу вслед за ним короткий металлический щелчок.

Аносов уже двигался. Третий приезжий успел вытащить из-под сюртука короткий пистолет, но поднять ствол на высоту груди ему не дали. Павел Петрович обеими руками перехватил запястье с пистолетом и резко подбил его вверх. Мужчина попытался довернуть кисть обратно, направляя ствол в Аносова, но тот навалился плечом и прижал его к краю стола. Пистолет выстрелил между ними, пуля ушла в потолок.

В тесной комнате грохнуло так, что Анна на мгновение потеряла слух. Над головой посыпалась штукатурка. Пороховой дым ударил в лицо горькой тёплой волной, и всё перед глазами затянуло серым. Она пригнулась сама, раньше всякой мысли, и ладонью нашла край шкафа.

Где-то справа Аносов тяжело дышал и ругался сквозь зубы. Человек с пистолетом бил его свободной рукой в лицо, стараясь оторвать от себя. Павел Петрович пропустил удар в скулу, качнулся, но руку с оружием удержал. Потом резко развернулся корпусом, и оба рухнули на стол. Доски жалобно треснули под их весом.