Страница 104 из 119
Даже в месяцы, когда они не виделись, Александр существовал где-то впереди как человек, к которому ещё можно прийти, которому можно возразить, которого можно заставить выслушать неприятную правду. Иногда Пётр Алексеевич сердился на него неделями. Иногда выходил после разговора с желанием больше никогда в жизни не переступать порог Зимнего. И всякий раз знал, что переступит. Теперь идти было некуда.
Плечи дрогнули, один раз, другой; он сильнее прижал ладони к лицу, но это уже ничего не меняло. Слёзы текли между пальцами, попадали на манжеты, дыхание срывалось, и несколько минут Пётр Алексеевич даже не пытался взять себя в руки. В кабинете стояла тишина, только в печи потрескивало полено.
Для страны умер император. Уже через несколько дней его жизнь начнут укладывать в речи, манифесты и воспоминания: победитель Наполеона, освободитель Европы, благословенный государь, надежды первых лет царствования, усталость последних. А у Кавелина умер человек, который однажды мог войти в комнату без свиты, бросить перчатки на стол и сказать:
— Петя, ты сейчас опять будешь объяснять мне, почему государь ошибается?
Человек, которому он мог ответить:
— Если государь ошибается, Ваше Величество, кому-то придётся взять на себя эту неблагодарную обязанность.
И Александр смеялся.
Кавелин вспомнил этот смех и снова зажмурился.
Сколько он так просидел, Пётр Алексеевич не знал. В какой-то момент боль в груди стала тише. Он медленно выпрямился, достал платок и вытер лицо. Ткань сразу намокла, и Кавелин оставил её лежать на колене, даже не пытаясь привести себя в порядок. На подоконнике всё ещё лежала казённая бумага. Кавелин посмотрел на неё и впервые за всё это время сумел прочесть первые слова без внутреннего сопротивления.
Александр умер.
И самым страшным в этих двух словах оказалось даже не то, что Россия осталась без государя. Пётр Алексеевич прожил достаточно долго, чтобы знать: государь будет снова. А человека, который называл его Петей, больше не будет никогда.
Златоуст, декабрь 1825 года.
Весть о смерти государя пришла в Златоуст в начале декабря. На один день завод почти замер: служили панихиду, в цехах гасили печи, которые можно было оставить без огня, а мастеровые стояли в церкви и на морозе перед нею тёмной молчаливой толпой.
Анна, стоявшая среди заводских, думала о том, как странно устроено большое горе: тысяча человек оплакивала государя, которого видела единожды, год назад, и оплакивала искренне, потому что он был здесь, прошёл по этим цехам, говорил с этими мастерами.
Через несколько дней пришли бумаги о присяге Константину. В Петербурге, судя по запаздывающим распоряжениям, происходило что-то, чего здесь ещё не понимали.
После панихиды Бекетов несколько дней был тише обычного. Работу не бросал, спорил с Аносовым, сердился на старые журналы, но Анна замечала знакомую зябкость: Александр Павлович чаще подходил к печи, задерживал над жаром руки, однажды снова спросил об уже отправленном письме. Она отметила это в своей отдельной тетради вместе с датой и больше ничего не приписала. После прошлогоднего сентября такие случаи требовали записи, а выводов по-прежнему не давали.
Письмо от Кавелина пришло в середине декабря — короткое, его рукой, без единого лишнего слова. О смерти государя — три строки положенной скорби. Дальше сухо: обстоятельства требуют сугубой осмотрительности. Распоряжение Глеба Сергеевича надлежит исполнять во всей строгости. Любые предписания, откуда бы ни исходили и сколь бы законными ни казались, проверять установленным порядком, невзирая на лица и печати.
Последним абзацем стояла одна строка: «Берегите Александра Павловича. Более ничего пока писать не могу».
Анна сложила письмо и убрала его к распоряжению Рунова. К концу месяца пришли новые бумаги: теперь присягать надлежало Николаю. В этой чехарде присяг, докатывавшейся до Урала с петербургским опозданием, чувствовалось то, чего Анна не помнила за всю свою жизнь: у государства не было хозяина, и государство это знало.
После письма Кавелина ждать пришлось недолго.
Они приехали в конце декабря, под вечер, в казённом возке с бубенцами, — четверо приезжих, и всё в них было правильно. Вместе с ними прибыл чиновник из горного правления — настоящий, здешний, Анна знала его в лицо.
Анна Сергеевна видела, как старший, представившись в конторе, выкладывал бумаги на стол: предписание о ревизии особых работ по случаю кончины государя императора и впредь до особых распоряжений нового царствования. Следом легли лист о полномочиях и подорожная, всё с печатями, нумерами и входящими отметками.
Старший, чиновник статской службы лет пятидесяти, с утомлённым строгим лицом, говорил: время смутное, присяги идут, всякое дело, состоявшее под личным покровительством покойного государя, подлежит освидетельствованию и охранению. Работы приостановить, документы опечатать, опытные образцы изъять в центральное хранение. Руководителю работ господину Бекетову надлежит прибыть в Петербург для объяснений.
При них состоял чиновник из горного правления — настоящий, здешний, Анна знала его в лицо, — и он-то и был убедительнее всех печатей: свой человек привёз, свой человек подтверждал, что бумаги приняты по всей форме.
Их пустили в контору при мастерской: в административную половину, где стояли шкафы с перепиской и хозяйственными книгами.
Бекетов встретил их плохо. Он пришёл из мастерской в рабочем фартуке, с серой полосой угольной пыли на рукаве: до приезда комиссии они с Аносовым проверяли старую оснастку на обыкновенной стали. Выслушал старшего до конца, взял предписание, пробежал первые строки и поднял глаза.
— Особые работы стоят с сентября прошлого года. Что именно вы намерены здесь прекращать?
— Тем проще наша задача, Александр Павлович, — ответил старший. — Мы ничего у вас не отнимаем и ничего продолжать не мешаем. До определения нового порядка требуется лишь удостоверить наличное, опечатать материалы и доставить вас в Петербург для объяснений.
— Для объяснений я приеду, если меня вызовут тем порядком, который здесь установлен.
Старший слегка повернул голову к сопровождавшему их горному чиновнику.
— Вас, кажется, уже вызвали.
— Вот сейчас и узнаем.