Сын пекаря

Глава 20

Труды в коллегии начинались с рассветом. Первым приходил казначей Дионисий, по старости страдавший бессонницей. Вторым обычно заявлялся Порфирий, живший неподалеку. Потом подтягивались остальные, в меру своего понимания порядка. Либерий приходил последним. Он жил ближе всех, на Целии, в огромной квартире над собственной пекарней с лавкой. По слухам, дом тоже принадлежал ему, но доказательств не было. Пекарю, даже очень богатому, ни к чему показывать свое благосостояние. Магистр в коллегию не спешил. Около его дома расположены торговые ряды, и дела его шли прекрасно. Ведь народ суетился рядом с пекарней целый день.

Пока начальства нет, можно и дурака повалять. Писцы принимали просителей, разбирали почту и сверяли документы с поставками за вчерашний день. Марк же в это время смотрел на небо или чесал языком с казначеем, помогая разбирать ему документы. Настоящая работа начиналась у него только с приходом Либерия. А пока его нет, двор постепенно наполнялся народом.

— Да стой ты, глупая скотина! — злился возчик, запрягавший в телегу мула. Мул увидел пучок жухлой травки, чудом уцелевший на вытоптанном в камень дворе, и потянулся к нему губами.

Первая телега зерна приехала со складов Гальбы. Заорал пекарь, и рабы нехотя пошли к ней, хватая мешки. Это не первая телега за сегодня и не последняя. Голые тела блестят потом. У двоих — клейма на плече. Видимо, смотрели дерзко или донесли на них, что хотят бежать. У остальных — просто коротко остриженная голова. С такой прической ни в одной толпе не скрыться. Волосы и драная одежда, которую не наденет на себя свободный человек — верный признак раба.

Марк усмехнулся. Писец Порфирий, гений математики, считал мешки, щелкая костяшками абака и ставя черточки на табличке. Он раз десять сверится с той, что привез с собой возчик. Так и будет сидеть, шевеля губами и высунув от усердия язык. И только потом поставит свою печать на воск накладной.

Пожилая женщина со скорбным лицом пришла, за ней еще одна, молодая совсем, с красными от слез глазами, но у этой ребенок лет двух. Он держит мать за руку, с любопытством оглядываясь по сторонам. Марк знал их, это вдовы. Старый пекарь умер прямо у печи, схватившись за сердце. А у молодухи забрала мужа болотная лихорадка. Марк часто видит повозки, в которых лежат тела в саване. Обычное дело. Эта женщина тоже в Субуре живет. Осенью там от малярии спасу нет. Низина ведь, гнилое место.

Пришли мастера со своими бедами. Их пять человек, и они толпятся отдельной кучкой. Шушукаются между собой, не пуская никого в свой круг. Крепкие мужики в возрасте, лет тридцать-сорок каждому. У всех бороды с густой проседью. Трое из Субуры. Они смотрят на Марка с неприязнью. Еще у двоих пекарни далеко. Им на Марка плевать. Эти поглядывают с любопытством.

Либерий вплыл во двор, распространяя вокруг себя аромат дорогих масел. Этот запах бил по обонянию своей непривычной роскошью. Пекари в первую очередь пахли дымом, во вторую и в третью они пахли дымом тоже. Ароматы свежего хлеба и пота не могли пробиться через едкий дух родной печи. Казалось, он саму кожу пропитывал насквозь.

— По одному, — бросил Либерий. — Бабы последними заходят.

Он недовольно посмотрел на Марка.

— Почему бездельничаешь? Работы нет?

— Жду распоряжений, господин магистр! — гаркнул Марк, преданно поедая начальство глазами. Пекари скривились, а один даже сплюнул презрительно. Марк прочитал ругательство по его губам.

— Тут сиди, позову, — важно кивнул Либерий и прошел в рабочий кабинет.

Марк примостился на ступеньках, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. Толстячок Либерий мужиком был дельным, и скрепя сердце Марк начал признавать, что место свое он занимает по праву. Не дурак, соображает быстро, к людям подход имеет. Немало для руководителя.

— Что у тебя?

— Жернов вконец износился, господин.

— Так пойди и купи.

— Денег нет, господин. Только налог отдал, пропади он…

— Рассрочку получишь. Три месяца. Скажешь, я велел.

— Век бога…

— Следующего давай! — послышался раздраженный голос Либерия.

Пожилой мастер с пегой бородой зашел в кабинет, окинув Марка уничтожающим взглядом.

— Доброго утречка, господин.

— И тебе, Аника, не хворать. Дочь замуж выдал?

— Слава богам, господин, за хорошего человека, из наших.

— Чего пришел?

— На мальчишку Марка жалоба у меня. Со Спуска который.

— В этот раз что?

— Да то же самое! Работает нечестно. Не по-людски. Покупатели наши к нему уходят.

— Я что сделать могу? Казнить его?

— Да хорошо бы, господин. Житья от него нет.

— Да ты, Аника, совсем умом тронулся? — Либерий повысил голос. — Человека казнить за то, что он вкусные пироги печет? Я тебя уважаю, конечно, но ты уже… Может, пора сыновьям дела передать, а? На покой не хочешь, почтенный?

— Мы бы подношение собрали… — пискнул Аника, — с небес его на землю спустить, господин. Ну, никакого житья… По миру пойдем скоро.

— Работайте лучше! — закончил разговор Либерий, а Марк ощутил всю крепость крыши куратора Афрания.

Жирный обжора пока отрабатывает свои пироги. Ведь Либерий любого пекаря в бараний рог согнет. Разорит штрафами, поборами и уроками. А тут не смеет.

Нужды других пекарей у Марка особенного интереса не вызвали. Обычные дрязги. За ними прошли возчики, писцы и прочий люд. И только потом впустили пожилую вдову. Она стояла долго, хотя пришла едва ли не первая. Такая у нее теперь судьба. Не нужна она никому, если нет мужа и сыновей. Из милости на этом свете живет.

— Здоровья вам, господин.

— И тебе не хворать, Фульвия. Я свое слово держу. Коллегия твоего мужа похоронит. И погребальный пир проведет. Святого отца пригласим. Он свое слово скажет.

— Спасибо, господин. Век бога молить за вас буду! А что со мной теперь? Нет у меня сыновей, только дочери. А те далеко.

— Печь твою другому пекарю отдадим, — ответил Либерий. — Он тебя кормить будет. Коллегия не бросит, Фульвия. Иди к казначею. Он похоронами распоряжается.

— Спасибо, добрый господин. Буду святую Агнессу молить за вас.

Следующей зашла молодая вдова. Ее мужа уже похоронили.

— Чего пришла, Децима? — спросил Либерий. — Я уже ответил тебе. Нет!

— Умоляю, господин! Отпустите в отцовский дом. Меня приютят там. Пожалейте вдову! Дитя мое пожалейте!