Сын пекаря

Глава 2

Следующий день был похож на предыдущий как две капли воды. Ровно до обеда, когда везение пекаря Тита закончилось. Оказывается, последние дни необыкновенно хороши выдались. Жаль, никто не сказал об этом, а то бы всей семьей порадовались.

Нагруженный хлебом осел ехал по Субуранскому спуску, прямо к подножию Виминала, за форумами. Их пекарня приписана к тамошнему складу навечно (1). Ехать туда — четверть часа, не больше, и осла даже понукать не нужно. Он дойдет сам, не пропустив ни одного поворота.

Мрамор императорских портиков резанул глаза Марка неуместным великолепием. Слишком уж он не вязался с той публикой, что пришла сюда сегодня. Да и как не прийти? Раздача хлеба — дело наиважнейшее, а с зерном в Риме постоянные перебои. У склада толпились сотни людей, жаждущих хлеба. У каждого в руках тессера — деревянный жетон. Эти люди — счастливчики, «вписанные». Они пришли за своим пайком. Впрочем, даже если ты числишься в реестре, это еще не значит, что ты получишь хлеб. Его может просто не хватить. Люди толкаются и бранятся, пытаясь пробраться к заветному входу в первых рядах. Тощая старуха с желтоватым лицом упрямо пихает соседей локтями, но ее раз за разом выталкивают назад. Марк знает ее. Это Гифия из соседнего дома. Ее сыновья умерли, но она упрямо цепляется за жизнь, сама не зная зачем. Старуха сдает. Сил, чтобы биться в очереди, у нее остается все меньше и меньше.

— Афраний, — прошептал Марк, подходя к воротам. — Отец! Сам куратор Афраний сегодня будет хлеб принимать. Я слышал, как стражники болтали.

— Влипли, — мрачно произнес Тит, сплюнув на утоптанную землю. — Афраний — из кровопийц кровопийца. Будь он проклят! Молчи и кланяйся. Понял? Можешь еще заплакать или на колени упасть. Но всеми богами заклинаю, не говори ни слова.

— Да я лучше ему брюхо жирное вскрою, чем на колени упаду, — упрямо ответил Марк, в бессилии сжимая кулаки.

— Смирение, сын, — повернулся к нему Тит. — Так святые отцы учат. Нам с тобой на том свете воздастся.

— А сами-то они смиренны? Или только нам смирение предписывают? — выпалил вдруг Марк и испугался. За такое могла и затрещина прилететь.

— Если убьешь гада, — мертвым голосом сказал отец, — то пойдешь в цирк, народу на потеху. Тебя звери сожрут, мы с матерью пекарни лишимся, а сестер твоих никто замуж не возьмет. Я подохну, работая у своей же печи, как раб. А дочери мои шлюхами станут. Или, того хуже, за колонов замуж выйдут. Будут на клочке земли горбатиться, пока не помрут. Или пока снова готы не придут и не уведут их за горы, в неволю. Ты думаешь, я сам не хочу его прикончить? Во сне иногда вижу, как в печи его жгу. Он орет от страха, выбраться хочет, а я смеюсь и ухватом его назад пихаю. А потом просыпаюсь и понимаю, что это сон. И так мне дерьмово становится, ты бы знал…

Стража равнодушно пропустила осла и двух пекарей к очереди на весы. Здесь стояли такие же мастера, как они, приехавшие, чтобы сдать назначенный урок. Крепкие мужи с покатыми плечами и узловатыми пальцами не роптали. Есть зерно — уже хорошо. Значит, есть работа. Хуже, когда зерна нет. Вон, недавно Гераклиан, комит Африки, восстал. Так всем городом едва с голоду не подохли. Нет, сейчас еще жить можно.

Марк скучал. Ленивая перебранка пекарей его не слишком интересовала. Они всегда говорят об одном и том же. О ценах на дрова и ослов. Или о том, что в Галлии родился петух о двух головах. И что это знамение к нашествию готов или ютунгов. Напугав друг друга до икоты, все дружно поворачивались в сторону Эсквилина и крестились на базилику Либерия (2), венчавшую этот холм.

А вот и их с отцом очередь подошла.

Менсор, весовщик, принял хлеб, привычно протянув ладонь. Тит скрипнул зубами и сыпанул немного потертой бронзы с ликами разных императоров. Этот еще ничего. Он поделится с писцом, который стоит рядом и старательно отводит глаза. Хлеба у Тита с небольшим недовесом. Да и как ему не быть, если зерна недодали. Этот же весовщик и зажал двадцатую часть. А не дашь, он же и доложит господину гореарию, управляющему складом, и тот заставит сдать все до последней унции. Еще и высекут ни за что.

— Иди, точно все, — сказал менсор, а писец схватил пару буханок и побежал вперед. Теперь им с отцом самое поганое предстоит.

Небольшая комнатка, где восседал господин куратор, казалась совсем крошечной. Причина тому проста: Афраний был чудовищно толст. Он едва мог сомкнуть руки на обширном брюхе, а маленькие глазки утопали в поросячьих щеках. Разожраться так в вечно голодном городе нелегко, но у Афрания как-то получалось. Впрочем, немудрено. Куратор обирал всех, до кого мог дотянуться своей загребущей лапой. Он и сейчас жевал спелый инжир, лениво забрасывая его в рот.

Марк завистливо вздохнул, оценив наряд толстяка. Господин куратор одет щегольски: в длинную, до щиколоток, белоснежную тунику из тонкой шерсти. Рукава украшены замысловатой золотой вышивкой. Брюхо стягивает черный кожаный ремень с серебряной пряжкой. На плечах — темно-синяя лацерна (3), заколотая массивной золотой фибулой. На подобных столбам ножищах — мягкие красные башмаки. На жирном пальце — золотое кольцо с геммой. Марк покосился на отца, на его сероватую тунику до колен, подпоясанную кожаным шнурком, и даже зубами скрипнул от злости. Они выглядят оборванцами на фоне этого писца.

— Сиятельный господин, — пекарь и его сын согнулись в униженном поклоне. — Мы ваши слуги. Просим милости сиятельного господина.

— Пекарь Тит, — глубоким басом пророкотал тот, обнюхивая принесенный хлеб и разламывая его на две части. — Пахнет гарью, пропечен плохо. И на вкус дрянь. Ты совсем разучился печь, негодяй? Да и легковат хлеб твой. Я сейчас не приму всю партию и наложу двойной штраф. Триста хлебов за свой счет привезешь.

— Не губите, господин, — взвыл пекарь. — Имейте милосердие! Я честный мастер! Нет за мной вины.

Марк, ненавидя себя, упал на колени и пополз к длинному одеянию, пахнущему аравийскими смолами. Он целовал край одежды, пока отец стенал, как наемная плакальщица на похоронах. Кровь прилила к лицу парня и молотками стучала в висках. Хотелось вскочить на ноги и бить, бить, бить кулаками по этой ненавистной роже.

— Ты знаешь правила, пекарь, — лениво процедил Афраний. — Ты должен сдать товар установленного качества и веса. Иначе быть тебе с битой шкурой и со штрафом в казну. Так было и при отцах наших. Не тебе порядок менять.

— Я большой хлеб из лучшей муки привезу доброму господину, — вымолвил все же Тит. Это была обычная цена за милость писца.