Сын пекаря

— Тебе конец, старший, — уверенно сказал Прим. — Или нам Орфея нужно кончить.

Марк был с ним полностью согласен. Ведь иначе он проживет свою жизнь так, как прожили свою отец, дед и прадед. Работа до седьмого пота, а в награду — полунищее существование, вечное унижение и страх.

— В гробу я такую жизнь видел! — прошептал Марк.

* * *

Следующие дни прошли подозрительно благостно. Марк превратился в местную достопримечательность. Мужчины приветствовали его первыми, женщины от пяти до пятидесяти напропалую строили глазки, а подростки бежали выполнять любое его распоряжение, каким бы странным оно ни казалось.

— Триумфатор на час, — невесело усмехался Марк, пережевывая утренний хлеб вместе с семьей. Теперь, когда зерна не давали, они могли немного выспаться.

— Мам, почему нам на форум нельзя? — капризно спросила Лета. — Отец запретил!

— Отец знает, что делает, — поджала губы мама, укоризненно глядя на сына. — Опасно сейчас в городе.

— У-у-у! — заныли девчонки. — Скука у дома все время торчать! Всем можно, а нам нельзя!

— А ты хочешь получить по голове и очнуться где-нибудь в лупанарии для матросов? — будничным тоном спросил Марк. — Слушай родителей, сестра.

— Да что с тобой⁈ — вскочила Лета, уставив руки в тощие бока. — Как подменили тебя! Говоришь не так. Выглядишь не так. Даже ходишь не так! У тебя грудь выпячена, будто ты воин из дворцовых схол (1)! А ты сын пекаря! Почему ведешь себя, будто что-то значишь?

— Твой брат стал взрослым мужем, — ответил Тит. — Он силен, и люди чувствуют это. Он поссорился с опасными людьми, поэтому не нужно рисковать, дочь. Ты посидишь дома, пока все не уляжется.

— Люди говорят, Марка зарежут, — из глаз Леты брызнули слезы. — Они вроде бы с сочувствием говорят, только нет в них никакого сочувствия. Злорадствуют они! В их словах яд. Почему, отец?

— Люди думают, мы наживаемся на их беде, — неохотно ответил Тит. — И это правда. Сегодня мне в коллегию идти. Сердце чует — кто-то донес, что у меня неучтенное зерно есть.

— Так чего ты раньше не сказал? — Марк даже подавился краюхой, которую до этого безучастно жевал. — Что с нами могут за это сделать?

— Все, — мертвым голосом произнес Тит. — Могут заставить понизить цены. Могут обвинить в лихоимстве и наложить штраф. А могут и просто забрать зерно. Так уже бывало.

— Так чего сидим? — заорал Марк и замолотил кулаком в стену.

— Да, старший, — в дверях возник Гунн.

— Собирайте соседей, кому хлеба положены, — скомандовал Марк. — Скажи, писцы хотят зерно отнять. Чтоб через четверть часа все у пекарни были. Жены пусть приходят, дети, старики. Кто не успеет свое забрать, останется голодным, с кучей бесполезных медяшек!

— Быстро ты, — с уважением посмотрел на него Тит. — Я бы не додумался. Куда остальное денем?

— К Лукию, — произнес Марк. — У него тележный сарай есть. Дрова раскидаем, зерно перетащим, и опять дрова сложим. Хоть до потолка зерном все забьем, но этим сволочам ни модия не отдадим.

— Пошли, — Тит встал из-за стола, забрав недоеденный кусок хлеба. — Мне в коллегию только в полдень. Надо успеть.

Четверти часа не прошло, а улица суетилась, как разворошенный муравейник. Марк отмечал на вощеной табличке, сколько и кому отдал, а отец отмерял зерно мешками и ведрами. Соседи не роптали. Марк сделал то, чему научился в прошлой жизни. Тогда это называлось «погнать жуть». Насмерть перепуганные люди не сомневались в его словах ни мгновения. От властей они видели только поборы и обиды. Они покорно встали в затылок и лишь довольно кряхтели, когда на спины падал очередной мешок с зерном. Своя ноша не тянет.

— Принесете сами, почтенные, — успокаивал их Марк. — Мы и смелем, и испечем. А пока не взыщите, о вас же заботимся. Не хотим обманщиками выглядеть.

— Да мы не жалуемся, сосед, — отвечали ему. — Понимаем все. Лучше уж кашей детей накормим, чем и вовсе еды лишиться.

Соседи ушли, а Марк разглядывал наполовину опустевший складик.

— Теперь свое перетащить нужно.

Они с отцом вышли на задний двор, злорадно усмехаясь. И для этого у них были все основания. Если фасады домов выглядели относительно прилично, то задний двор в Субуре — это целый лабиринт. Слепленные на скорую руку пристройки, тележные сараи, стойла для ослов, склады дров и угля — дело обычное. А если в доме имеется термополия или питейное заведение, то позади него непременно будет еще и загон с козами, и курятник, и небольшая скотобойня. Свои мясные припасы содержатели харчевен хранили исключительно в живом виде, используя по мере надобности. Это великолепие непрерывно блеяло, кукарекало и гадило, обдавая окрестности облаком чудесных ароматов. Ответственные хозяева чистили свои загоны. Они вывозили отходы в Клоаку, откуда те шли прямиком в Тибр. А вот хозяева нерадивые оставляли все как есть или тайком выбрасывали навоз на дорогу. Дивное место Субура! Марк уже успел полюбить его.

Подсобки и сараи построены как бог на душу положит, из каких-то камней, досок и веток. Здесь нет ни малейшего плана и порядка. Порядок тут в последний раз наводили аккурат при императоре Нероне. Тогда Субура выгорела дотла.

— Они здесь заблудятся, — хохотнул Марк.

— И в ослином дерьме утонут, — согласился с ним Тит, палкой счищая с подошвы сандалии означенную субстанцию.

— Сначала дрова нужно вытащить, — вздохнул Марк. — Надо начинать, отец…

* * *

Марк с любопытством осматривался по сторонам. Здание коллегии пекарей явно знавало лучшие времена. Наверное, лучшими были те времена, когда она представляла из себя какую-то силу, то есть лет пятьсот назад. Сейчас коллегии — часть государства, что пекарю Титу и дали понять с порога.

Облупившиеся стены, с фресками, на которых ничего не разобрать, побитые колонны и колченогие лавки. Таково убранство сообщества, вырваться из любящих объятий которого не светит ни самому Марку, ни его детям. Императоры хорошо заботятся о своих подданных. Те, кто печет хлеб, не должны заниматься чем-то другим. Иначе кто будет печь хлеб?

Желчный чиновник-экзактор (2) с брюзгливо поджатыми губами смотрел на них, как на насекомых. Глава коллегии, владелец самой большой в Риме пекарни, сидел рядом с ним и поглядывал злорадно. Пузатый мужчина лет сорока пяти с пухлыми щеками и руками, не знавшими труда, перебирал цветной шнурок с узлами. Такой использовали восточные монахи, чтобы считать молитвы, а почтенный магистр Либерий известен своим благочестием.