Вектор силы

Пара увлеченно беседовавших аристократок инстинктивно выпрямили спины, когда по паркету зала мимо них прошествовал князь Михаил Романов. Армейский колет казался строгим по сравнению с триумфом местной роскоши. Правая ладонь покоилась на эфесе парадной шпаги.

Звяканье столового серебра, шелест шелковых шлейфов и фальшивый, отрепетированный смех столичной знати — всё это вызывало у боевого офицера лишь давящую тошноту. В его сознании, намертво застрявшем в окопах Дальневосточной кампании, парадный блеск Империи давно покрылся копотью и пеплом.

Там, на Дальнем Востоке, воюя с регулярными отрядами Империи Ямато, он столкнулся с чем-то совсем другим. С чем-то подлинным. Парадокс заключался в том, что леденящая кровь культура чужой империи, уклад её аристократов, готовых умирать за идею, оказались Михаилу стократ ближе, чем лоск и гнилая фальшь московских раутов.

Князь помнил пленных офицеров Ямато. Стоя на коленях в непролазной приморской грязи, со сломанными клинками и обесточенными экзоскелетами, они упрямо держали спину. В их глазах не было страха или сословной спеси — в них горела лишь гордость.

В традиции если враг выказывал неуважение или нарушал договор — это решалось открытым поединком, а не крысиными сплетнями в пабликах. Обида смывалась кровью в честном бою. И поединок там всегда был сакральным актом, «Путь меча», где сталь обнажали лишь для того, чтобы забрать жизнь или отдать свою.

А во что превратились дуэли здесь, в сердце Империи?

Михаил скользнул ледяным взглядом по кучке первокурсников, шумно обсуждавших утренний скандал. Молодёжь пошла мелкая, никчёмная. Они слишком много говорили и слишком мало делали. Вековой дуэльный кодекс на его глазах вырождался в постыдный, насквозь фальшивый архаизм. Теперь сатисфакции и крови всё чаще требовали те, кто сами же позорно напортачили, нарушили правила или проявили трусость. Им не нужна была справедливость. Они просто желали поднять побольше шума, публично унизить свою жертву и выставить себя в выгодном свете перед глянцевыми камерами. Тьфу.

Князь едва сдержался, чтобы в сердцах не сплюнуть прямо на натёртый до зеркального блеска дубовый паркет.

Острой вспышкой ожило воспоминание о его собственной дуэли на Дальнем Востоке. Тот рассвет был серым, пропитанным ледяным приморским туманом. Офицер Ямато вышел против него без лишних слов. Без пафосных речей, без секундантов, фиксирующих каждый чих для светских хроник. Была только чистая, концентрированная воля и свист рассекаемого воздуха.

Романов победил в том бою. Победил, но навсегда оставил на промёрзшей земле свой мизинец — цена за промедление. Но вместе с уродливыми шрамами и фантомной болью в искалеченной ладони он обрёл на той дуэли нечто несравнимо более ценное. Что-то, чего нельзя было купить за все сокровища высших домов.

Романов чувствовал, что поверженный, истекающий кровью воин Ямато, который перед смертью успел лишь молча поклониться ему в знак уважения, был для него ближе, понятнее и дороже, чем вся эта свора столичных аристократов, трусливо именовавших князя своим другом.

Михаил чуть сильнее сжал ладонью эфес парадной шпаги. Эти мальчишки кичатся своей «высшей кровью», но они сломались бы в первую же секунду, окажись лицом к лицу с безжалостной дисциплиной штурмовиков Ямато.

Именно поэтому безродный автомеханик Иван Токарев, на днях хорошенько вдаривший по челюсти заносчивому графу Долгорукову, вызвал у Романова скупую, скрытую от всех гордость. Простолюдин дрался так, как учили в Ямато — эффективно. И насмерть.

Офицер сделал ещё один шаг вперед, разрывая толпу расступающихся дворян. Настало время вернуться к обязанностям и встретить свою племянницу.

— Ваше Высочество, — Михаил остановился ровно в трех шагах от Елизаветы и Кристиана, сделав сдержанный офицерский кивок. — Княжич. Рад видеть вас обоих в добром здравии.

— Дядя Михаил, — Лиза искренне улыбнулась. — Фехтовальный зал по слухам превратился в вашу личную гвардейскую казарму.

Уголки губ Михаила дрогнули.

— Кто-то же должен выбивать из ребят дешёвый гонор. — Михаил кивнул Елизавете, принимая комплимент. Она ответила светским смехом. — Елизавета, прости, что не смог проведать тебя ранее и поздороваться как подобает. Дела. Да и… обстановка сейчас, мягко говоря, неспокойная.

— Ситуация требует жёсткой руки, ваше высочество, — вставил Шереметьев, вежливо наклонив голову. — Государь, насколько я знаю, дал Канцелярии полный карт-бланш.

Офицер слегка прищурился, фиксируя ментальное поле Кристиана. «Занервничал. Из-за Лизы? Или меня боится? Уж лучше меня, чем невесту.»

— Верно. Государь знает, что делает, княжич, — подтвердил Михаил, в его тихом голосе звякнул металл боевого офицера. Он снова повернулся к Елизавете: — Лиза, будешь в Кремле — передай, пожалуйста, огромный привет папе и маме.

— Обязательно передам, дядя, — кивнула Великая княжна.

— И да, Кристиан… — Романов сделал небольшую паузу, на его иссеченном шрамами лице появилась едва заметная, ироничная ухмылка. — Держите локоть ниже и не надейтесь, что противник станет падать ниц только перед фамилией. Сталь, как известно, титулов не читает.

Кристиан едва заметно поджал губы, однако его лицо мгновенно вернуло маску безупречной вежливости.

— Благодарю за наставление, ваше высочество, — сухо ответил Шереметьев, склонив голову. — Я учту это на следующей тренировке.

Михаил Романов скупо кивнул, развернулся на каблуках и двинулся сквозь толпу расступающихся дворян. Кристиан проводил взглядом его спину.

— Как думаешь, может стоит свести твоего дядю и мою тётю? — Кристиан качнул головой в сторону Марии Шереметьевой, одиноко потягивающей шампанское в стороне.

Перед глазами Елизаветы вспыхнула лекция по Чистой Силе, и как Мария заколебала всех с той злосчастной свечкой.

— Не дай Бог, Кристиан! — тихо ужаснулась Елизавета. — Они либо поубивают друг друга до свадьбы, либо их потомство поработит мир.

Оркестр на балконах взревел новой увертюрой.

Голос распорядителя бала раскатился под хрустальным небом зала:

— Дамы и господа! Сегодня мы имеем честь созерцать мастерство Гильдии воочию! Брат Лисандр явился в наш скромный зал, дабы озарить этот вечер своей мудростью! Встречайте!

Янтарный свет великой люстры плавно потускнел, уступая место торжественной, благоговейной тишине.