Захватить живой

Слова были почти Александриными, только без её привычной насмешки. Надя кивнула и снова посмотрела на след. Теперь он казался другим. Не свежим. Просто хорошо сохранившимся в защищённом лесу.

Они шли ещё почти час. Основная дорога постепенно поворачивала на запад, и Надя уже начала бояться, что Александриной веткой всё закончится, когда заметила на сосне три царапины. Настолько маленькие, что любой другой человек прошёл бы мимо. Одна выше, две ниже, неровные, сделанные торопливо.

Надя остановилась и почувствовала, как сердце начинает биться сильнее.

— Колесов.

Сержант подошёл.

Она провела пальцем по царапинам. Древесина была свежая. — Это точно она.

— Не ветка уже?

— Нет. Три линии. Наш второй знак.

— Что означает?

— То же самое. Ведут не по своей воле. Искать дальше.

Колесов посмотрел на дорогу. — Здесь останавливались.

Рядом действительно имелось широкое утоптанное место. Кто-то сходил с дороги, лошадь стояла у дерева, в снегу виднелись следы нескольких человек. Надя попыталась представить, как всё происходило. Александру могли поставить возле сосны, пока немцы поправляли упряжь или спорили о дороге. Связанные руки оказались рядом с корой. Несколько секунд. Этого хватило.

Она почти увидела движение.

Потом заставила себя перестать фантазировать.

Колесов был прав.

Нужно смотреть на то, что существует, а не на красивую картину внутри головы.

Дальше дорога разделилась.

Основная колея уходила налево, шире и очевиднее. Машина поехала именно туда. Следы колёс продолжались на запад, вместе с ними ушла часть саней. Но несколько пеших человек и ещё одни сани свернули вправо, в густой лес, где на советской карте никакой дороги не было.

— Что это? — спросил Митрохин, вернувшийся с фланга.

Колесов достал немецкую схему. На ней тоже почти ничего. Только тонкая старая линия, оборванная через километр.

— Старый зимник, — сказал сержант. — Или лесовозный ход, который давно не используют.

Надя сразу начала искать отметку.

Если Александру повели сюда, она постаралась бы показать поворот. По крайней мере, если могла.

У первой сосны ничего.

У второй тоже.

Надя прошла к камням, торчащим из снега возле корней, и уже собиралась вернуться, когда заметила один маленький серый камень. Он лежал светлой стороной вверх.

Девушка замерла.

Подняла.

Перевернула.

Снизу камень был тёмный, мокрый от земли.

— Есть.

Колесов подошёл. — Третий?

— Да. Поворот подтверждён.

— Значение?

— Маршрут изменён. Ищи следующий след.

Митрохин посмотрел в лес. — Значит, наша рыжая ещё и камни по дороге раскладывает.

Надя не улыбнулась. — Пока может.

Последние два слова напомнили, насколько всё хрупко. Немцы могли заметить. Могли снова связать руки за спиной. Могли просто посадить в сани. Каждый новый знак доказывал, что Александра всё ещё сопротивляется, но одновременно приближал момент, когда охрана поймёт, чем она занимается.

Старый зимник оказался настоящей дорогой, просто давно забытой. Под снегом угадывались две широкие колеи, по краям стояли старые пни, некоторые ещё хранили следы топора. Лес здесь был гуще, чем вокруг основной дороги, и солнце почти не проникало между елями. Сани прошли сравнительно легко, человек — ещё легче. Для скрытого движения путь подходил значительно лучше.

— Вот почему на новой карте его нет, — сказал Колесов. — Если Павел показал немцам, дело плохо.

Надя посмотрела на следы. — Он мог показать специально.

— Мог.

— Или увести подальше.

— Мог.

Она раздражённо усмехнулась. — Вы с Савельевым сговорились?

— Нет. Но если начну говорить тебе только то, что нравится, скоро будем оба мёртвые.

Они прошли дальше.

Четвёртый знак нашёл Колесов.

Ветка была надломлена точно так же, как на кордоне, и смотрела вдоль зимника. Сержант остановился возле неё, несколько секунд изучал, потом позвал Надю.

— Твоя?

Она подошла и сразу покачала головой. — Нет.

— Почему?

— Слишком высокая.

Ветка находилась почти на уровне плеч Колесова. Александра могла дотянуться, конечно, но для этого пришлось бы поднять связанные руки значительно выше, чем нужно. Сам перелом тоже отличался. Александра ломала тонко, оставляя узкую полоску коры. Здесь ветку сжали сильной рукой и почти перекрутили. Кора содралась широкой лентой.

— Может, торопилась, — предположил Митрохин.

Надя подошла ближе и посмотрела на снег под деревом. Там отпечатался большой сапог без характерного рисунка немецкой подошвы. Гражданская обувь. Рядом второй след, такой же.

— Не она.

Колесов присел. — Мужчина. Крупный.

Надя почувствовала, как внутри поднимается осторожная надежда. — Павел.

— Или другой задержанный.

— Чтобы другой задержанный повторил знак, он должен сначала понять, что делает Александра.

— Правильно.

— Павел лесник. Он всю жизнь читает следы. Увидел её ветку, потом царапины, потом камень.

Колесов поднялся и посмотрел вдоль дороги. — Тогда вполне мог понять.

Надя коснулась перелома.

Теперь эта ветка казалась ей важнее всех предыдущих.

Александра больше не была единственным человеком внутри колонны, который думал о следе. Кто-то другой включился в эту маленькую войну между пленными и дорогой. Возможно, отец Лидии. Тот самый человек, которого Вайс хотел использовать, чтобы понять, кто находится в теле его дочери.

— Значит, они вместе, — сказала Надя.

Колесов не стал сразу поправлять. Он посмотрел на крупные следы возле дерева, потом на тонкую дорожку зимника и только после этого ответил: — По крайней мере, человек, который оставил отметку, идёт рядом с группой. Кто именно — узнаем потом.

Надя кивнула.

На этот раз слово «потом» не раздражало.

Они уже нашли достаточно.

Старый зимник.

Направление.

Подтверждение движения пленных.

Несколько знаков.

Поворот к тому самому лесному узлу, который штаб собирался проверять независимо от Александры.

Теперь идти дальше шестерыми означало превратить хороший поиск в плохую атаку.

Надя поняла это сама ещё до того, как Колесов произнёс:

— Возвращаемся.

Несколько часов назад она бы спорила.

Сейчас только посмотрела вперёд, туда, где зимник исчезал между тёмными деревьями, и спросила:

— Ещё километр нельзя?