Захватить живой

Александра не могла прочитать текст, зато видела, как несколько раз меняется выражение его лица. Не озарение. Не победа человека, разгадившего невозможную тайну. Скорее раздражение учёного, который наконец убедился, что любимая теория не работает и теперь вынужден искать другую.

— Тайная школа не понравилась? — спросила Александра по-русски, понимая, что он не разберёт фразу целиком. Она указала подбородком на папки и добавила: — Плохо сходится?

Вайс уловил интонацию и знакомое слово Schule. Он посмотрел на неё, затем на левую папку и коротко произнёс по-русски с тяжёлым акцентом:

— Нет.

Александра усмехнулась. — Вот и поговорили.

Майор не понял слов, но понял улыбку. Он взял карандаш, указал на папку довоенной Лидии, потом на Александру и произнёс по-немецки медленно, словно разговаривал сам с собой. В конце прозвучало слово anders, которое Александра не знала, однако жест оказался понятен и без перевода.

Не совпадает.

Другая.

Вайс не знал, насколько близко подошёл и насколько одновременно оставался далёк.

Он видел часть памяти Лидии.

Видел отца, пытающегося объяснять несоответствия травмой.

Видел профессиональные привычки взрослого человека, которым неоткуда было появиться за несколько недель.

Но двадцать первый век не существовал среди допустимых ответов.

И пока это спасало Александру лучше любого молчания.

Вайс вышел, оставив её одну.

До рассвета Александру дважды переводили из комнаты в сарай и обратно. Кордон постепенно менял форму. Сначала исчезли бумаги со стола, потом солдаты начали выносить ящики, снимать со стены телефонный аппарат и сматывать провод. Под навесом запрягали лошадей. Автомобиль долго пытались завести, водитель ругался, грел что-то под капотом и наконец добился тяжёлого кашля двигателя. В воздухе запахло бензином, дымом и тем особенным беспорядком, который Александра уже видела в Глуховке перед немецким отходом.

Утром пришёл другой офицер.

Он был ниже Вайса, плотнее и значительно злее. Снег на сапогах ещё не растаял, значит, прибыл недавно. Офицер вошёл в комнату без стука, бросил на стол свёрнутую карту и начал говорить быстро, несколько раз указывая на восток. Вайс слушал, задавал короткие вопросы и явно не получал ответов, которые ему нравились.

Переводчик появился следом.

Александра сидела у стены и делала вид, что не интересуется разговором, хотя отдельные названия уже умела узнавать. Глуховка. Дорога. Русские. Артиллерия.

Плотный офицер несколько раз повторил слово Stunde и показал три пальца.

Три часа.

Вайс нахмурился.

Разговор стал жёстче, но никакой красивой сцены, где майор приказывает всем подчиниться его охоте, не произошло. Наоборот, вскоре стало понятно, что другой офицер имеет собственную задачу и совершенно не собирается оставлять людей на кордоне ради загадочной русской снайперши.

Переводчик, заметив взгляд Александры, отвернулся, но она уже поняла достаточно.

Фронт подошёл.

И Вайсу придётся двигаться.

Через полчаса её вывели во двор. Там уже стояли несколько задержанных: пожилая женщина, двое мужчин, парень лет восемнадцати и Павел. Немцы грузили в сани два ящика документов, ещё один отправили в машину. Основная часть бумаг, судя по всему, уходила отдельно, а Вайсу досталось только то, что относилось к его работе и маршрутам.

Павел увидел дочь и сразу подошёл бы, если бы охранник не остановил его. Александра успела только кивнуть.

Вайс вышел на крыльцо вместе с плотным офицером. Мужчины снова спорили. Через переводчика Александрe удалось уловить часть смысла, когда тот говорил с одним из солдат: основная дорога к западу скоро окажется под советским наблюдением, поэтому маленькую группу поведут старым зимником к лесозаготовительной станции. Автомобиль попробует пройти первый участок, дальше — как позволит дорога. Задержанных и проводников поведут вместе, потому что оставлять отдельную охрану на кордоне никто не собирался.

Павел оказался прав.

Вайс не управлял всей войной.

Просто использовал тот короткий промежуток, который ему дали.

Он получил Александру живой.

Проверил довоенные факты.

Сравнил её с отцом.

Убедился, что простое объяснение скрытой подготовкой больше не выдерживает.

Теперь фронт двигал его дальше независимо от того, успел ли немец удовлетворить любопытство.

Александра посмотрела на восточный лес.

Над деревьями ничего не было видно, но оттуда донёсся очень далёкий артиллерийский удар. Через несколько секунд второй.

Свои.

Может быть, Громов уже знает.

Может быть, Колесов вернулся.

Может быть, Надя нашла царапины.

Может быть.

От этого слова хотелось ругаться уже почти так же сильно, как от савельевского «вероятно».

Охранник толкнул Александру к саням. Она пошла, намеренно чуть медленнее, осматривая двор. Здесь нужен был следующий знак. Царапины на пути к кордону могли привести Надю сюда, перевёрнутый камень — подтвердить направление, но после кордона маршрут снова менялся. Если поисковая группа доберётся только через несколько часов, двор будет пуст, а снег начнёт засыпать следы.

Возле навеса росла молодая ель.

Нижняя ветка торчала почти у самой дороги, по которой выводили пленных.

Александра прошла мимо.

Остановилась, будто поправляя сбившийся сапог, и опустилась на колено.

Охранник сразу раздражённо сказал что-то по-немецки.

— Да сейчас, сейчас, — пробормотала она, будто именно медлительность могла сильнее всего оскорбить человека с автоматом.

Связанные руки были впереди. Это упрощало задачу.

Александра схватила веточку почти у основания и надломила так, чтобы кора удержала её, а конец смотрел на западный выезд со двора.

Простой знак.

Не шифр.

Не сообщение.

Только направление принудительного движения.

Охранник схватил её за плечо и поднял.

Ветка осталась.

Александра пошла дальше, не оглядываясь.

Это был уже не первый знак, оставленный после захвата. Где-то восточнее ждали три неровные царапины, потом светлой стороной вверх лежал маленький камень, а теперь цепочка продолжилась здесь, на кордоне. Она не знала, нашла ли Надя хоть один.

Но знала другое.

Если девушка доберётся сюда, она поймёт.