Захватить живой

Не потому, что вспомнила.

История просто была смешной.

Павел тоже усмехнулся, но опять задержал взгляд чуть дольше.

— А Машку не помнишь, — сказал он уже без вопроса.

— Пока нет.

— Она бы обиделась.

— Передай ей, если увидишь.

Лесник перестал улыбаться.

Они оба понимали, что «если увидишь» в их положении звучит значительно тяжелее обычного.

Павел потянулся к краю её одежды. Немцы вернули Александре часть вещей, оставив оружие, ремень и всё, что можно было использовать как инструмент. На шее сохранился тёмно-синий шерстяной шарф, который она после допроса намотала плотнее от сквозняка. Отец посмотрел на узел и нахмурился.

— Ты зачем его так вяжешь?

Александра опустила глаза. — А что не так?

— Да всё не так. Ты с детства терпеть не могла, когда узел давит спереди. Всегда конец под ворот заводила и сбоку затягивала, потому что Машка один раз тебе подбородок пряжкой прищемила. Ревела часа два, хотя там царапина была размером с комариный укус.

Он потянулся и сам поправил шарф.

Движение было простым.

И слишком привычным.

Александра позволила.

В памяти ничего не появилось.

Вот это оказалось страшнее вспышек.

Отец ждал узнавания.

Его не было.

— Наверное, разучилась, — сказала она.

Павел замер.

Потом кивнул.

— Наверное.

Он принял объяснение.

Но не поверил ему целиком.

Это было видно.

— Пап, — сказала Александра, на этот раз без задержки. Слово всё ещё ощущалось чужим, однако уже не резало язык так сильно. — Про дорогу им не говори больше, чем необходимо. Наши идут сюда.

— Думаешь, я не слышу? — ответил Павел и кивнул в сторону далёкого фронта, откуда иногда доносился приглушённый грохот. — Земля дрожит с утра. Эти тоже слышат, потому и ящики таскают как ошпаренные.

— Куда вас ведут?

— Западнее. Тут зимник старый есть. Если за ним не следили, можно выйти к лесозаготовкам.

Александра почувствовала, как профессиональная часть сознания мгновенно хватается за информацию. — Та самая станция?

Павел прищурился. — Значит, знаете уже.

— Взяли немецкие бумаги.

— Хорошо.

— Кордон промежуточный?

— Да. Тут долго сидеть нельзя, если ваши ещё километра три-четыре подойдут. Дорога дальше одна нормальная и две дрянных. Я им нормальную показывать пока не спешу.

— Поэтому тебя держат живым.

Лесник усмехнулся. — А я-то думал, за красивые глаза.

Александра улыбнулась в ответ и вдруг узнала собственную интонацию в его насмешке. Или его в своей. Кто кому передал привычку, теперь определить было невозможно.

— Вайс спрашивал про меня до сегодняшнего дня, — сказала она.

Павел перестал улыбаться. — Спрашивал.

— Что ты ему ответил?

— Что дочка у меня обычная. Упрямая, рыжая, язык длиннее, чем разум иногда, но никаких тайных немецких школ не оканчивала.

— Он не немецкие школы ищет.

— Уже понял.

Павел положил ладони на колени. Пальцы у него были огромные, потрескавшиеся от мороза. Александра посмотрела на них и снова увидела ремень ружья из памяти.

— Он спрашивал, была ли ты раньше другой, — продолжил отец. — Не в смысле характером. Странно спрашивал. Будто человек может проснуться утром и оказаться не тем, кем лёг.

Александра почувствовала, как внутри всё напряглось.

— И что ты сказал?

— Что после удара человек может забыть, кто сосед и где собственный дом. Может стать злым, тихим или полоумным. Но чужой ум из воздуха в голову не залезает.

Он посмотрел на неё.

Прямо.

Без улыбки.

Александра не отвела глаз.

— Правильно сказал, — произнесла она.

Павел молчал несколько секунд. Потом вдруг спросил:

— Голова часто болит?

Вопрос был настолько обычным, что она почти рассмеялась от облегчения.

— Уже почти нет.

— Сны?

— Что сны?

Павел нахмурился, словно пожалел, что спросил. — Ничего. Ты перед фронтом плохо спала. Недели две, может больше. Просыпалась среди ночи и потом сидела у окна.

Александра перестала улыбаться.

— Почему?

— Говорила, ерунда снится.

— Какая?

За дверью пошевелился охранник.

Павел сразу посмотрел туда.

— Потом, — сказал он и повысил голос, будто специально возвращая разговор к безопасной теме. — Дороги тебе лучше расскажу. Если немцы дальше поведут, после кордона будет развилка. Левая широкая, но там низина, машину посадят. Правая длиннее, зато твёрдая. Между ними старый зимник, его на новых картах нет.

Александра поняла предупреждение.

Не здесь.

Не при немцах.

Вопрос о снах остался внутри маленькой занозой, слишком незначительной на фоне плена и одновременно слишком странной, чтобы забыть.

— До войны тоже такое было? — спросила она тише, всё же не удержавшись.

Павел посмотрел на неё и медленно покачал головой. — Иногда, — ответил он так же тихо. Потом добавил уже громче, чтобы охранник слышал обычный разговор: — Но хватит об этом. Лучше скажи, что с рукой.

Александра показала распухшую кисть. Павел осторожно взял её пальцы и осмотрел так, как мог осматривать ушибы дочери всю её жизнь. Ничего серьёзного он не обнаружил, только посоветовал не сжимать кулак и презрительно сообщил, что немецкий санитар замотал бы руку до локтя, если бы увидел синяк побольше. Александра слушала и вдруг почувствовала странное спокойствие. Не безопасность — снаружи стоял немец с автоматом, Вайс находился в соседней комнате, а неизвестный зимник через несколько часов мог увести их глубже в тыл. Просто рядом сидел человек, который считал её дочерью и по привычке занимался единственным понятным делом: проверял, целы ли руки.

Павла увели минут через десять. Перед дверью он снова обернулся, посмотрел на Александру и едва заметно кивнул. Не прощался. Отец, похоже, вообще не собирался признавать вариант, в котором следующей встречи не будет.

Вайс вернулся почти сразу.

Теперь переводчика не было.

Майор вошёл один, закрыл дверь и остановился возле стола. Александра подняла взгляд, ожидая очередного вопроса, но немец ничего не произнёс. Он собрал бумаги, сложил школьные сведения в одну папку, боевые отчёты — в другую, а лист с датой 17.11.41 оставил перед собой.

Некоторое время Вайс писал.