Захватить живой

Когда она не знала ответа, немец ставил отметку. Когда вспоминала внезапно и точно, он смотрел уже не на бумагу, а на неё. Перед ним постепенно возникала невозможная в рамках обычной легенды картина: человек действительно не знает часть собственной биографии и одновременно достаёт из неё детали, которые невозможно было просто выучить по короткой справке. Если бы Александра была подготовленным агентом под именем Ветровой, её учили бы как раз самым простым фактам. Никто не стал бы заставлять разведчицу запоминать запах одеколона районного чиновника, забыв при этом сообщить год окончания училища.

— Вам нравится? — спросила Александра после очередной паузы. Переводчик недоумённо посмотрел, не понимая, кому предназначен вопрос, поэтому она кивнула на лист перед Вайсом и продолжила: — Получается хорошая коллекция противоречий?

Переводчик помедлил, потом всё-таки перевёл. Вайс услышал, чуть откинулся на спинку стула и впервые за весь разговор улыбнулся, но улыбка вышла скорее усталой, чем довольной. Он ответил коротко.

— Майор говорит, что противоречия полезнее согласующихся фактов, — передал переводчик. Сам он тоже посмотрел на лист, хотя прочитать записи с места не мог, и добавил уже от себя: — Когда всё совпадает, спрашивать больше нечего.

— Замечательная профессия, — сказала Александра. Она пошевелила пальцами, проверяя, насколько распухла правая кисть, и тихо добавила: — У нас есть человек, который наверняка нашёл бы с вашим майором множество общих тем.

Имя Савельева она не произнесла. Переводчик передал только первую часть, Вайс услышал и ничего не ответил, зато перешёл к другой пачке бумаг. На верхнем листе Александра заметила знакомую фамилию, напечатанную латиницей: WETROWA. Ниже стояла дата, и даже без знания немецкого языка она разобрала цифры — 17.11.41.

Вот ради чего её привезли.

Вайс задал следующий вопрос дольше обычного. Переводчик выслушал, уточнил одно слово, получил поправку и повернулся к Александре. — Майор спрашивает, что произошло с вами семнадцатого ноября, до того момента, когда вас обнаружили рядом с погибшей женщиной.

Александра смотрела не на переводчика, а на Вайса. Он уже знал основу. Екатерина мертва. Лидия со следами удушения. Пропавший оперативный документ. Потом провалы в поведении, стрельба, расследование и человек, который утверждает, что не помнит большую часть собственной жизни. Немец не спрашивал «как вы попали из будущего», потому что до такого вывода не добрался и, возможно, никогда не доберётся. Он спрашивал единственное, что имело смысл для разумного человека 1942 года: где находится момент разрыва.

— Меня пытались убить, — сказала Александра после короткой паузы. Она выбрала ту часть правды, которую можно было дать без всякой пользы противнику, и продолжила: — Я очнулась возле мёртвой напарницы. Память была нарушена. Остальное вы уже знаете из своих бумажек лучше меня.

Вайс слушал перевод, но остановил переводчика на слове «очнулась» и несколько раз переспросил. Мужчины коротко обсудили формулировку. Потом майор указал пальцем на Александру и произнёс несколько слов медленно, отдельно, будто проверял значение.

— Он спрашивает, — перевёл мужчина, — вы потеряли сознание до нападения, во время нападения или помните только момент после?

Александра почувствовала раздражение, потому что вопрос оказался слишком хорошим. Она действительно не знала. Для неё существовал последний вечер собственной жизни в двадцать первом веке и холодная земля 1941 года, но между ними не было удара по голове, темноты или ощущения потери сознания. Для Лидии, вероятно, существовало удушение. Две линии сходились в одной точке, которую никто из них не видел.

— Не помню, — ответила она. Потом сама услышала, насколько часто повторяет эти слова, и усмехнулась: — Боюсь, ваш допрос рискует оказаться очень однообразным.

Вайс не улыбнулся. Он сделал ещё одну пометку и отложил довоенные бумаги, словно первый этап разговора действительно закончился. Александра почувствовала это почти физически. Майор больше не пытался выяснить, знает ли она Лидию Ветрову; он получил достаточно, чтобы убедиться в странной избирательности памяти.

Следующие вопросы оказались значительно неприятнее, потому что правильного ответа не существовало уже и в бумагах. Вайс начал с Нади. Спросил, почему опытный стрелок позволяет молодой наблюдательнице выбирать позицию, хотя ещё месяц назад та только училась работать под артиллерийским огнём. Потом поинтересовался, зачем Александра после неудачи меняет не конкретный маршрут или укрытие, а способ принятия решения целиком. Переводчику несколько раз не хватало русских слов, и тогда он объяснял длиннее: «порядок выбора», «система, по которой вы решаете», «принцип распределения решения между людьми». Вайс терпеливо ждал и следил за Александрой так внимательно, что она начинала чувствовать себя не пленницей, а насекомым под увеличительным стеклом.

— Потому что один человек становится предсказуемым, если слишком долго принимает всё сам, — ответила Александра на первый вопрос. Она поудобнее устроила связанные руки и продолжила, понимая, что выдаёт не секрет, а давно увиденную Вайсом реальность: — Если противник изучает мои решения, нужно перестать делать все решения моими. Надя видит то, чего не вижу я. Колесов понимает ближний бой лучше меня. Командир знает общую задачу. Пользоваться ими как дополнительными руками, но думать за всех самой — глупо.

Перевод длился долго. Вайс несколько раз перебивал, требуя точнее передать отдельные слова, особенно «предсказуемым» и «решения». Потом спросил что-то короткое.

— Кто вас этому учил? — перевёл мужчина.

Александра чуть не ответила «жизнь», но фраза показалась настолько плохо пахнущей готовым афоризмом, что она сама мысленно поморщилась. — Никто конкретный, — сказала она вместо этого. — Люди ошибаются. Если после ошибки менять только дерево, за которым сидишь, ошибка остаётся в голове и следующая пуля снова её найдёт.

Переводчик передал. Вайс посмотрел на неё дольше обычного и снова записал что-то в блокнот.

Потом появился Келлер.