Захватить живой

Глава 5.

Первое, что Александра поняла о немецком плене, оказалось до смешного обыденным: здесь тоже было холодно. Она почему-то ожидала чего-нибудь иного, хотя сама не смогла бы объяснить, чего именно. Может быть, сырого подвала, керосиновой лампы, ударов сразу после порога или хотя бы той особенной тюремной вони, которую кино старательно прикрепляло ко всякому допросу, но её просто посадили в маленькой комнате лесного кордона, где стояли деревянный стол, три разных стула и железная печка, совершенно не справлявшаяся со сквозняком из-под двери. На окне намерзло столько льда, что стекло стало мутным, а в углу сохли две немецкие шинели, от которых пахло мокрой шерстью, табаком и человеческим потом. Руки Александры связали спереди тонким ремнём, достаточно плотно, чтобы не вывернуться, но не настолько, чтобы кисти онемели, а на распухшие пальцы правой руки кто-то даже посмотрел и заставил санитара приложить холодную тряпку. Никакого гуманизма в этом не было: немцы просто слишком старались доставить дорогую вещь неповреждённой, и именно эта забота пугала сильнее удара прикладом.

Вайс вошёл через несколько минут после переводчика, хотя Александре показалось, что она просидела значительно дольше. Майор снял перчатки, положил их на край стола, стряхнул с рукава несколько снежинок и сел напротив, не произнеся ни слова. Всё в нём раздражало Александру своей обыкновенностью. Не было ни победной улыбки, ни злорадства, ни желания подойти к пленнице и объяснить, как тщательно он готовил ловушку. Высокий, худой, с лицом человека, которому война мешает нормально высыпаться, Вайс выглядел скорее уставшим штабным офицером, чем тем самым охотником, из-за которого люди несколько недель ползали по снегу, начинали сомневаться в каждом хорошем укрытии и подозревали злой умысел даже в удобно стоящем пне. Если бы Александра увидела его в старой жизни где-нибудь в очереди у кассы, то, вероятно, решила бы, что перед ней бухгалтер, преподаватель или очень неприятный начальник отдела, умеющий увольнять человека так спокойно, будто просто исправляет ошибку в таблице.

Переводчик оказался мужчиной лет тридцати пяти с тонкими усами и усталыми глазами. На нём сидела полевая форма без заметных Александре знаков различия, поверх которой он накинул короткую шинель. Русский язык мужчина знал хорошо, хотя произношение местами выдавало немца: мягкие согласные давались хуже, а некоторые слова он строил слишком правильно, словно перед разговором вспоминал учебник. Он поставил стул немного в стороне между Вайсом и Александрой, раскрыл блокнот, но майор жестом велел пока не писать. Потом Вайс посмотрел пленнице в лицо, медленно перевёл взгляд на её руки и что-то произнёс по-немецки.

Александра не поняла почти ничего. Несколько немецких слов она успела запомнить за последние недели, знала звания, команды, ругательства и то самое Fuchs, которым люди Вайса обозначали Лисицу, но построить из длинной фразы смысл не смогла. Это внезапно дало странное преимущество: пока переводчик собирался говорить, Александра видела самого майора, видела, как он следит за ней, и поняла, что пауза между немецкой фразой и русским переводом интересует его не меньше ответа. Вайс сперва наблюдал лицо человека, ещё не знающего вопроса, потом ждал момента узнавания и только после этого слушал слова.

— Майор спрашивает ваше полное имя, — перевёл мужчина, слегка поворачиваясь к пленнице. Он произнёс это ровно, не добавляя угрозы от себя, а Вайс в это время продолжал смотреть прямо в глаза Александре.

Ответ был очевидным и одновременно мерзким. Александра почувствовала, как язык на долю секунды отказывается произносить чужое имя, но именно эту задержку немец и ждал, поэтому она заговорила раньше, чем неприятное ощущение успело отразиться на лице. — Лидия Павловна Ветрова, — сказала она, положив связанные руки на колени. Потом чуть улыбнулась и добавила: — Полагаю, ради этой великой тайны не обязательно было собирать половину леса.

Переводчик передал ответ. Вайс выслушал, едва заметно кивнул и произнёс следующую фразу, после которой мужчина спросил уже о дате рождения. Этот факт Александра знала по документам и ответила сразу, затем без труда назвала довоенную профессию и место последней работы. Всё шло настолько просто, что в первые минуты появилось почти оскорбительное ощущение бессмысленности происходящего: ради чего немец месяц собирал донесения, таскал наблюдателей по лесам и в итоге поймал её живой, если теперь собирается читать анкету? Но после первых нескольких вопросов стало понятно, что именно он делает.

— В каком году вы окончили педагогическое училище? — спросил переводчик после очередной немецкой фразы. Он уже открыл блокнот и теперь записывал ответы, а Вайс положил перед собой небольшой лист, содержание которого Александра не могла разглядеть.

Она знала, что училище было. Знала, что Лидия там училась, и однажды даже увидела в памяти длинный коридор с зелёной краской на нижней половине стены. Год не приходил. Александра могла назвать приблизительно, вычтя несколько лет из возраста, но именно приблизительный ответ был бы хуже честной пустоты: Вайс наверняка уже имел правильную цифру и спрашивал не ради получения сведений.

— Не помню, — сказала она, не отводя взгляда. Потом пожала плечами и добавила с той небрежностью, которой сама не чувствовала: — После ранения я многое не помню. Вы, вероятно, именно поэтому и задаёте такие вопросы.

Переводчик передал фразу. Вайс посмотрел на лист, поставил маленькую отметку и спросил следующее. Как звали директора школы в первый год её работы? В какой деревне жила тётка отца? Когда Лидия вступила в Осоавиахим? Кто подписал её первый стрелковый зачёт? На часть вопросов Александра могла ответить приблизительно, часть не знала вовсе, а в одном случае память вдруг сама выбросила фамилию человека, которого она не помнила сознательно. Когда переводчик спросил о заведующем районным отделом образования, в голове возникло круглое мужское лицо, запах дешёвого одеколона и раздражённое «Ветрова, у вас опять дети на подоконнике сидят». Фамилия вырвалась раньше размышления.

Вайс поднял взгляд.

Александра сразу поняла, что попала правильно.

Это было хуже ошибки.