Страница 37 из 53
В кабинке он достаёт бумагу, смотрит на неё и медленно, методично начинает рвать на мелкие кусочки. Клочки падают в унитаз, кружатся в воде, и он спускает воду, наблюдая, как они исчезают – вместе с доносом, с угрозой, с надеждой Зины его шантажировать. Он смывает второй раз, третий – до тех пор, пока в воде не остаётся ничего. Потом моет руки, смотрит на себя в зеркало, и в отражении видит не хирурга, не заведующего, не альфа-самца, а человека, который только что уничтожил улики – впервые в жизни, ради женщины, которая его не слышит и, может быть, уже никогда не услышит.
Он возвращается в ординаторскую, садится за стол, и через пять минут его вызывает главврач.
Кабинет главврача пахнет кожей и старыми книгами. Геннадий Аркадьевич сидит в кресле, сложив руки на груди, и его глаза – цепкие, усталые – смотрят на Потапа с подозрением.
— Илья Потапович, – говорит он, не приглашая сесть. – У меня был неприятный документ на столе утром. Теперь его нет. Вы ничего не знаете?
Потап не моргает. Он стоит перед столом, прямой, как шомпол, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени волнения.
— Какой документ?
Главврач смотрит на него долгим взглядом, и Потап чувствует, как внутри медведь напрягается, готовый к прыжку.
— Я знаю, что ты уничтожил его, – наконец говорит Геннадий Аркадьевич, и в его голосе появляется усталость. – И знаю, что это Зина написала. Но у меня нет доказательств.
— Потому что это ложь, – Потап даже не отрицает.
— А почему она врёт?
— Потому что я отказал ей в повышении. Она обиделась. И решила отомстить через Алису.
Главврач вздыхает, снимает очки и трет переносицу.
— Слушай, Илья, – он смотрит на Потапа почти отечески. – Я не знаю, что у тебя там с этой Лисицыной. Но если Зина напишет ещё один донос – я буду вынужден провести проверку. У нас не театр абсурда.
— Она не напишет, – отвечает Потап, и в его голосе звучит уверенность. – Я поговорю с ней.
— Поговори, – главврач смотрит на часы. – Свободен.
Потап выходит в коридор, и только там, когда дверь за ним закрывается, он чувствует, как дрожат колени. Он впервые в жизни солгал начальнику, впервые в жизни уничтожил документ. Он идёт к своему отделению, и внутри него что-то меняется – не как щелчок выключателя, а как медленный, неумолимый сдвиг тектонической плиты.
Он не знает, что теперь будет. Не знает, простит ли Алиса. Не знает, увидит ли сына. Но знает одно: он стал тем, кем никогда не был – человеком, который готов рискнуть всем ради того, чего нет. И это странное, почти болезненное чувство наполняет его пустоту чем-то новым, незнакомым, похожим на надежду.