Отвернись!

2

Замираю, вжавшись спиной в холодную, шершавую стену здания. Сердце колотится так, что, кажется, ребра сейчас треснут.

Я должна бежать назад, ломиться в ту проклятую дверь, но ноги налились свинцом. Пытаюсь рассмотреть, что происходит в этой вязкой темноте, хотя мне до жути страшно от того, что я могу увидеть.

Худшие кошмары и фильмы ужасов оживают прямо передо мной. Из тени на светлую полосу асфальта выметывается рука. В крови. Грязная, дрожащая, она впивается пальцами в трещины покрытия, пытаясь зацепиться за жизнь. Человек. Он ползет. Мужчина, судя по обрывкам хриплого дыхания.

И тут – резкий, сочный звук удара. Всхлип, переходящий в бульканье. Его бьют? Кто?

Я медленно поднимаю глаза. Боже…

Над копошащимся телом возвышается огромная фигура. В первый миг мне кажется, что это не человек, а какой-то монстр, порождение ночи.

Черный, монолитный силуэт, который просто не может быть реальным. Человек не может быть таким масштабным, таким пугающе неподвижным.

Избитый мужчина делает отчаянный рывок, его пальцы царапают носок моего ботильона, он почти хватает меня за ногу, пытаясь найти спасение… но его останавливают. Резко, грубо.

Монстр делает шаг на свет. И останавливается. Все-таки человек. Только слишком огромный.

Оживший кошмар в идеально скроенном костюме. Высокий настолько, что мне приходится заломить голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

Плечи кажутся неестественно широкими в этом полумраке, а неподвижность его позы – пугающей. Никакой суеты и лишних движений. Только тяжелая мощь хищника, который точно знает, что его добыча загнана в тупик.

Он не двигается. Но удары по-прежнему слышатся. Тяжелые, методичные. Ногами. В темноте есть кто-то еще. Даже не понятно, сколько их.

Лежащий на земле корчится от боли, превращаясь в бесформенный ком, но я… я не могу отвести глаз. Я – само внимание. Слышу жесткие, хлесткие фразы, которые режут тишину:

– Что, гнида, будешь еще распространять дрянь среди школьников?

– Это тебе за моего брата, мразь.

Но я уже не вижу происходящее на земле. Мой мир сузился до одного-единственного человека.

Я смотрю на его суровое лицо, на идеально сидящий черный костюм, на черную рубашку и черный галстук.

И… черные перчатки. Тонкая кожа обтягивает его огромные кулаки, скрывая следы чужой крови.

Запоминаю его как под гипнозом. Каждую складку на пиджаке, каждую черточку его лица, застывшего в ледяном спокойствии. Это не ярость, это правосудие в его самой жуткой форме.

Он медленно, почти лениво поворачивает голову в мою сторону. Наши взгляды сталкиваются. Мои расширенные от ужаса зрачки против его бездонной тьмы.

В этот миг перед глазами проносится не вся жизнь, а всего лишь кадр с последней лекции.

Картина Алекса Колвилла, персонажем которой я себя сейчас ощущаю до каждой дрожащей клетки.

Вороная лошадь в безумном галопе несется по рельсам прямо навстречу летящему поезду. Секунда до столкновения. Секунда до того, как слепая мощь металла сотрет живую, теплую плоть в пыль.

Сейчас я – эта лошадь. Загнанная, ослепленная ледяным светом его власти и абсолютно неспособная свернуть с того пути, который он для меня прочертил.

Кажется, теперь все эти знания, заучиваемые по ночам до рези в глазах, мне больше никогда не пригодятся. Искусство не научило меня, как выживать.

И тут я слышу его голос. Низкий, хриплый, пробирающий до костей:

– Отвернись!