Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 5 из 63

2 глава

Кора дерева впивалась в спину даже сквозь одежду — холодная, шершавая, в мелких трещинах, которые я чувствовала каждой позвонкой. Я прижималась к стволу так, будто хотела врасти в него, исчезнуть, перестать быть мишенью, и старалась не дышать, потому что каждый вдох казался мне оглушительно громким, способным выдать нас всех.

Ревущая тишина после слов командира всё ещё звенела в ушах, и где-то глубоко в груди, в том месте, которое я привыкла считать пустым и спокойным, пульсировало странное тепло — тупое, настойчивое, чужеродное, как забытый осколок под кожей. Я не понимала, что это, и боялась думать об этом, потому что бояться сейчас нужно было совсем другого.

Воздух перед Тёмными задрожал, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень, и зелёный туман, мерцающий мелкими рунами, потёк по земле, обволакивая корни деревьев, и там, где он проходил, кора чернела и съёживалась, будто из неё высасывали жизнь. Я видела это и не могла отвести взгляд, хотя всё внутри кричало зажмуриться и не смотреть, не видеть, не знать.

Рыжий воин, стоявший рядом, сжал моё плечо. Его пальцы дрожали — мелко, едва заметно, — но хватка была мёртвой, как у человека, который держится за единственную точку опоры.

— Тише, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько напряжения, что я ощутила его кожей. — Любой звук...

Он не договорил, да это и не требовалось. Я и так понимала: любой звук — и нас обнаружат, любой шорох — и мы трупы, любое неосторожное движение — и всё закончится здесь, под двумя чужими солнцами, в лесу, которого нет ни на одной земной карте.

Тот, кто стоял в центре — самый высокий из Тёмных, — поднял руки. На его пальцах — длинных, неестественно бледных — темнели синеватые ногти, и он водил ими по воздуху так, будто рвал невидимую ткань, и там, где проходили эти движения, оставались светящиеся следы — яркие, болезненные для глаз. Я смотрела на них и чувствовала, как к горлу подступает тошнота: эти следы были неправильными, они нарушали что-то глубинное, какое-то базовое представление о том, как должен быть устроен мир.

Между его ладоней родилась синяя точка. Она росла, пульсировала, набухала светом и тьмой одновременно, а потом растянулась в вертикальную щель с рваными, кровоточащими краями, и изнутри донёсся звук — не то стон, не то вой, не то шёпот на тысячу голосов, который сверлил голову, сводил скулы и заставлял зубы ныть, как от кислоты.

Из портала хлынул ветер, пахнущий озоном, пылью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который висит в воздухе, когда слишком долго не убирают в морге, и этот запах был до того знакомым, до того земным, что на секунду мне показалось — я дома, я в больнице, я на работе, и сейчас прозвенит будильник, и всё закончится. Но вместо будильника из портала потекли они.

Существа. Я не знала, как их назвать, и мой мозг, привыкший раскладывать всё по категориям, беспомощно буксовал, не находя аналогов. Они двигались рывками, как сломанные куклы, у которых обрезали нитки, а потом связали заново — криво, наспех, не заботясь о том, чтобы конечности гнулись в нужные стороны. Глаза-бусины смотрели сразу во все стороны, и они визжали — пронзительно, тонко, так, что хотелось зажать уши и упасть на землю, свернуться клубком и никогда больше не слышать этого звука.

Тёмный вскрикнул — гортанно, резко, — и твари ринулись вперёд.

Командир шагнул им навстречу. Он не побежал — он именно шагнул, спокойно и весомо, как человек, который делал это сотни раз, и на его руках, прямо поверх доспехов, проступила чешуя — тёмная, плотная, переливающаяся в свете малинового солнца, а когти выросли на глазах, и первая тварь, оказавшаяся на его пути, была разорвана пополам одним ударом. Она рассыпалась чёрной пылью, даже не успев закричать, и на её месте тут же возникли две новые.

Рыжий стрелял из лука — его стрелы вспыхивали в воздухе синим и взрывались, когда впивались в хитин, разбрасывая ошмётки плоти, и он кричал что-то злое, торжествующее, чего я не могла разобрать за визгом тварей. Женщина с серебряными волосами стояла чуть поодаль, и её косички кружились сами по себе, словно живые существа, а ладони раскрылись, и с них сорвались молнии — белые, ослепительные, выжигающие тварей нацело, оставляющие после себя только горстки пепла и запах грозы.

— Щит! — крикнула она, и передо мной возникла мерцающая завеса, полупрозрачная, но плотная, как застывшее стекло, и вовремя — когтистая тварь ударила в неё с разбегу и отлетела, заскулив, как побитая собака.

Я прижалась к дереву, зажмурилась и попыталась исчезнуть. Просто перестать быть. Стать частью коры, частью корней, частью этой земли, которая пружинила под ногами и не принадлежала мне.

А потом небо взорвалось рёвом.

Я открыла глаза и увидела дракона. Того самого, чёрного, с золотыми прожилками на чешуе, которые вспыхивали в свете малинового солнца, как расплавленный металл. Он рухнул на землю всей своей огромной тяжестью, и земля содрогнулась, и я почувствовала этот удар всем телом — от пяток до макушки. Когти, каждый размером с мою руку, рвали тварей, будто те были из бумаги, а хвост сметал их десятками, разбивая о стволы, о камни, о воздух, и они разлетались чёрной пылью, не успевая даже закричать.

А затем дракон развернулся к порталу. Его грудь налилась алым, как тогда, перед первым рёвом, но вместо звука из пасти вырвался поток пламени — золотого с чёрными прожилками, плотного, почти осязаемого. Пламя ударило в синюю щель, и та задрожала, закорчилась, будто живое существо, которому причинили боль. Края портала сжались, смялись и лопнули с тихим, противным всхлипом, оставив после себя только дрожащий воздух и запах грозы.

Но Тёмный, призвавший тварей, не сдался. Я увидела, как его рука метнулась вперёд — резко, без замаха, — и в ней оказался клинок, сотканный из того самого синего холода, что шёл от воронки, из которой меня выбросило в этот мир. Он ушёл дракону в бок, туда, где чешуя была тоньше и где под ней угадывалось биение живого сердца.

Дракон замер. Его огромное тело содрогнулось — раз, другой, — я увидела его глаза, рубиновые, полные боли и какого-то почти человеческого недоумения, словно он не ожидал, что его можно ранить, словно за столетия привык к неуязвимости и теперь не понимал, что с ним происходит. Кровь хлынула на землю — алая, горячая, парящая в холодном воздухе, — и синий лёд клинка таял, шипел, смешивался с ней, превращаясь в ядовитое, дымящееся месиво.