Страница 50 из 66
— А как же я? — раздаётся сонный голос Матильды. Она приоткрывает один глаз с соседнего кресла, потягиваясь. — В этих ваших домах найдётся местечко для говорящей кошки? С мягкой подушкой у камина и видом на птичьи гнёзда?
Мы смеёмся — легко, свободно.
— Обязательно, — обещаю я. — И подушка будет самая пушистая, и птичьи гнёзда — в самой прямой видимости.
— И блюдце сливок каждое утро, — добавляет Матильда, уже почти засыпая.
— Разумеется, — кивает Ариан. — Как без этого?
Мы снова замолкаем, слушая, как потрескивают дрова в очаге. За окном ночь окончательно вступает в свои права. Звёзды рассыпаются по небу, как серебряные монеты. А здесь, у очага, мы наконец чувствуем — не передышку, но надежду. Ту самую надежду, что горит ярче любого пламени и которую мы несём в сердца людей.
Матильда, почти уснувшая, вдруг бормочет:
— Лесной дом… морской дом… Главное, чтобы в обоих было тепло и чтобы никто не будил меня раньше полудня.
Это вызывает у нас новый приступ тихого смеха.
Ариан обнимает меня крепче, и я закрываю глаза, чувствуя, как усталость уходит, а вместо неё приходит покой. Впервые за долгое время я по‑настоящему верю: у нас будет не только победа, но и мир, который стоит того, чтобы его строить.
— Пошли спать, — шепчет мне на ухо Ариан, слегка прикусывая его.
И после этого желание лечь спать улетучивается моментально. Ведь на его место приходит что-то другое, горячее, будоражащее, а внизу живота стягивается тугой узел желания.
— Только спать? — томным голосом спрашиваю я, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.
В этот момент из груди Ариана раздаётся тихое рычание. Он поднимается и следом подхватывает меня на руки, впиваясь в мои губы жарким поцелуем. Я обвиваю его шею, прижимаюсь всем телом — и мир вокруг растворяется в этом мгновении.
Он несёт меня через комнату, не разрывая поцелуя, и я чувствую, как дрожат его руки, но не от усталости, а от сдерживаемой из последних сил страсти. Иначе, что-то мне подсказывает, что вся моя одежда уже валялась бы на полу, разорванная в клочья.
В воздухе витает аромат дров, мёда и чего‑то неуловимого, родного — будто сама ночь благословила нас на это мгновение.
Ариан осторожно опускает меня на мягкий плед у очага. Пламя отбрасывает рыжие блики на его лицо, подчёркивая линию скул, блеск глаз — потемневших, глубоких, как ночное море. Он склоняется надо мной, и я провожу пальцами по его щеке, по линии подбородка, по шее, ощущая, как под кожей пульсирует кровь.
Я приподнимаюсь, касаясь губами его губ. Его дыхание учащается. Он снова целует меня — медленно, глубоко, — и каждая клеточка моего тела отзывается на это прикосновение. Руки скользят по моей спине, спускаясь ниже, а я зарываюсь пальцами в его волосы, притягиваю ближе, ближе…
Где‑то на краю сознания раздаётся сонное мурлыканье Матильды:
— Ну вот, опять эти романтические штучки… — бормочет она, переворачиваясь на другой бок. — И почему никто не подумает о бедной кошке, которой нужно выспаться?
Мы смеёмся — тихо, прерывисто, не отрываясь друг от друга.
— Прости, Матильда, — шепчу я, не сводя глаз с Ариана. — Мы постараемся быть потише.
— Постараетесь, как же, — фыркает кошка, но в её голосе слышится улыбка. — Ладно, ладно. Раз уж вы так настроены… Только не забывайте, что завтра вставать на рассвете.
Ариан наклоняется ко мне, и его губы снова находят мои.
— Кажется, нам дали разрешение, — шепчет он.
— Наконец‑то, — отвечаю я, запуская пальцы в его волосы. — Без одобрения Матильды мы бы точно не справились.
Он смеётся — коротко, хрипловато — и этот звук отдаётся во мне дрожью удовольствия. Его ладонь скользит по моему плечу, вниз по руке, переплетается с моими пальцами.
— Знаешь, — говорит Ариан, на мгновение отрываясь от меня, — в этом есть что‑то волшебное. Мы здесь, вдвоём, у огня, после всего, что было… И всё же — мы живы. Мы вместе. И мы верим в то, что делаем.
— И в то, что будет после, — добавляю я. — В мир, который мы построим. В нашу жизнь.
— В нашу жизнь, — повторяет он, и в его глазах отражается пламя очага — такое же горячее, как его взгляд.
Он снова целует меня, и на этот раз глубоко, жадно — без остатка, без границ. Время теряет смысл. Есть только его дыхание, его прикосновения, его сердце, бьющееся в такт с моим. Огонь потрескивает, тени танцуют на стенах, а за окном ночь раскинула свои крылья над миром — но здесь, у очага, мы создаём свой собственный мир. Мир, где есть место надежде, любви и будущему, которое мы возьмём своими руками.
Матильда, уже окончательно уснувшая, тихо мурлычет во сне. А мы остаёмся — сплетённые, согретые, полные сил для завтрашнего дня. Потому что завтра нас ждёт новый бой. Но сегодня — только мы. Только этот миг. Только любовь, которая сильнее страха, опаснее интриг и ярче любого пламени.
***
На следующий день мы снова собираемся в доме у реки, но уже не такой большой группой — только я, Ариан, Матильда и Веста. Остальные разошлись по своим участкам, унося с собой карты, пароли и чёткие инструкции. В комнате тихо, только трещат дрова в очаге и за окном шумит река, будто пересказывая события прошедшего дня.
Веста складывает карту, аккуратно разглаживая её края:
— План работает. За сутки мы помогли четырём семьям укрыться, распространили больше сотни листовок. Люди начинают говорить.
— Но этого мало, — тихо говорит Ариан. Он стоит у окна и смотрит на звёзды, рассыпанные по ночному небу. — Мы раз за разом гасим отдельные очаги несправедливости, но пожар в целом не потушен.
Я подхожу к нему:
— Что ты предлагаешь?
— Как я уже говорил — День осеннего равноденствия, — он поворачивается к нам. — Император как всегда выйдет на главную площадь. Будет говорить о силе, о порядке, о том, как он «защищает» народ. И люди будут слушать — потому что они привыкли слушать.
— И мы должны быть там, — я понимаю его мысль. — Но не просто присутствовать. А показать правду.
Матильда, до этого дремавшая на стуле, поднимает голову:
— О, я обожаю зрелища! Что будем делать? Фейерверк из магии? Танцующие стражники? Или я сама могу устроить целое представление — говорящая кошка, которая разоблачает тирана!
— Без фейерверков, — улыбается Ариан. — Но идея верна. Нам нужно, чтобы люди увидели императора таким, какой он есть. Без масок, без речей, без магии внушения.
Веста задумчиво кивает:
— Ты хочешь снять завесу? Показать его истинное лицо?