Страница 71 из 81
Я перехватила обломок через платок. На сером воске проступала половина герба: высокая башня, перечёркнутая тонкой линией.
— Где это?
— Северная часовня. Дороги я не знаю. — Он помолчал. — Но письма приносил не человек Канцелярии, а мой бывший кучер, северянин. Его убрали со двора через неделю после первой доставки. Воск свежий, госпожа Свидетель. Раньше присылали затёртый, лежалый. Если оттиск обновили — тянуть нельзя.
Я подняла на него взгляд.
Это предупреждение он мог бы и не говорить. Но сказал.
— Вы не успеете, — добавил он, и в голосе была не злость. Страх.
— Я врач, магистр. По-вашему — Свидетель. В нашем деле редко выпадают идеальные условия. Но мы всё равно берёмся.
В галерее я поймала первого гвардейца из роты Гелвина и вложила ему в ладонь серый обломок.
— Капитану. Лично и как можно скорее. Северная часовня — там держат сына магистра, мальчику семнадцать лет. Пусть Гелвин немедленно найдёт бывшего кучера Кезрана, северянина: он знает точную дорогу. Никого из Канцелярии не уведомлять. Повтори приказ.
Солдат без запинки повторил всё и во весь дух умчался по коридору. Через несколько секунд у поворота сменился караул: один гвардеец ушёл в северный коридор, второй встал на его место так буднично, будто ничего не случилось. Значит, Гелвин получил приказ.
За спиной остался один тяжёлый пациент. А где-то на севере мальчишка, которого годами держали живым заложником, только что получил реальный шанс.
До дверей Совета оставалось двадцать шагов. На пятнадцатом меня перехватил канцлер.
Он двигался мягко, с выражением искренней скорби — словно человек, который очень не хотел вмешиваться, но общее благо вынудило. В руках Вирлан ничего не держал: этот всё самое опасное привык приносить голосом.
— Дитя моё, — негромко произнёс он. — Как же сильно вы устали.
— Я просто делаю свою работу, канцлер. А усталость — вещь бесплатная и привычная для таких, как я.
— Вы всё ещё удерживаете его на этом свете. — В тоне не было злорадства, скорее сухое уважение. — Это действительно впечатляет. Но одно лишь дыхание — ещё не воля государя.
— Император всё ещё жив.
— Пока что. — Вирлан едва заметно улыбнулся. — Монарх, который не в силах выразить волю, слишком дорого обходится подданным.
— По закону империи отстранение Свидетеля приравнивается к измене.
— Старые законы действуют, пока есть кому подтвердить волю государя. — Он покровительственно качнул головой. — Сегодня с этим затруднение, дорогая.
И тут он сделал то, ради чего поджидал меня в коридоре.
— Вам ведь незачем здесь оставаться. — Голос опустился почти до ласковой доверительности. — Я могу вернуть вас домой. В ту самую ночь, за секунду до того, как вас вытолкнуло в наш мир. Обратно… к ней.
Воздух в галерее сделался вязким.
— Сосуд с водой, налитый до половины, — тихо продолжил он. — И та плоская коробочка с ячейками по дням — открыта на втором. Крышку вы так и не успели закрыть, верно?
Стакан. Таблетница. Вторник.
Верных слов он не знал — но описал так, что узнавание родного дома ударило само.
Правая рука дёрнулась — с глупым, отчаянным желанием прямо сейчас захлопнуть ту крышку. Пальцы замерли в пустом воздухе, в ладони от его дорогого суконного рукава. Я остановила движение на полпути. Вирлан, конечно, заметил — он для этого и бил в самое больное.
Вторник. Мамин день: синяя таблетка утром, половинка белой на ночь. Я сама раскладывала их по ячейкам, чтобы ей не приходилось вспоминать лишнее. А потом исчезла. Бог знает сколько дней она просыпается в пустой квартире и не знает, жива ли её дочь.
И на одну короткую, страшную секунду я качнулась к этому «домой» ближе, чем решилась бы признать вслух.
А потом сквозь тоску по маминой кухне пробилась мысль — холодная, врачебная, из тех, что приходят на осмотре раньше жалости.
Он предлагает вернуть меня «в ту самую секунду». Чтобы вернуть в секунду — надо знать, из какой секунды взяли.
Знает тот, кто брал. Или стоял рядом, когда брали.
«Будто меня не случайно сюда забросило, а выдернули — ровно под это слово». Я подумала это в первый же день, в тронном зале. Два месяца спустя человек, который годами травил моего пациента, между делом описал мне мою московскую тумбочку.
Цену решения канцлер называть не стал — незачем. Уйти к маме значило бросить Иртана навсегда: дверь захлопнется за спиной, второго шанса не дадут. А здесь останется регентский совет и отравленный дракон, который тихо умрёт «по естественным причинам», пока я держу мамину руку в Москве.
Вернуться к маме не было предательством. Предательством было бы купить это смертью пациента.
И в висках застучало его, иртаново: «Если однажды придётся выбирать между мной и ею — выбирай её». Упрямый дракон. Он не умолял меня остаться — он заранее дал мне право уйти без мук совести. И этим выбил у канцлера главное оружие: возможность назвать мой выбор предательством.
Вот только Вирлан просчитался. В конце концов, у меня пациент в коме, недоваренный антидот и слово, данное магистру. В моём мире это называется коротко: смена не сдана.
— Благодарю за заботу о моём будущем, канцлер. — Я спокойно обошла старика. — Но я остаюсь при своём пациенте, как и подобает по Закону Свидетеля. И да, — я обернулась у самых дверей, — спасибо за тумбочку. Теперь я знаю, что вы видели мою кухню. Осталось выяснить, зачем вам понадобился на троне умирающий дракон и врач при нём.
Улыбка Вирлана не дрогнула. Но пальцы, сцепленные на животе, на короткий миг сжались плотнее.
Попала. Не знаю пока куда — но попала.
Я толкнула створки и вошла.
Чиновники уже сидели на местах, поблёскивая золотыми цепями. Скрипели перья, на бумаги один за другим ложились тяжёлые оттиски. В торце ждало пустое кресло канцлера, а перед ним лежал раскрытый протокол. Первую строку они успели набросать без меня:
«Свидетель Короны по собственной воле оставила тело государя без наблюдения».
Металл кольца врезался мне в кожу.
Как красиво обставили: одним росчерком меня вынули из дела — будто я сама ушла.
— Вы ошиблись в первой строке, — сказала я и пошла к столу.