Страница 70 из 81
ГЛАВА 29. СОМНИТЕЛЬНАЯ ВОЛЯ
До двери в галерею оставалось всего ничего — семь шагов. На восьмом пальцы сжались сами, будто всё ещё держали запястье Иртана и проверяли тот слабый, упрямый ритм. Но пульса под рукой больше не было — только перстень, ещё хранивший тепло, которое я минуту назад оставила за дверью.
За спиной Гелвин караулил у изголовья, Мира шёпотом считала дыхание — ровно, как я велела. Станет хуже — позовут. Главное, чтобы я успела вернуться.
За порогом уже расставляли мебель: слуги разглаживали зелёное сукно на длинном столе, двое осторожно пристраивали кресло канцлера ближе к торцу — бережно, почти торжественно, и от этой аккуратности внутри всё сжималось.
У меня оставались считаные минуты, пока Вирлан не открыл Совет. Упущу их — вступит регламент, по которому канцлер перепишет любое моё слово так, как удобно ему. И тогда — прощай и моя голова, и трон императора.
Перстень оттягивал палец вниз, и в этой тяжести был смысл: печать государя, право Свидетеля говорить о его теле всё как есть. Но Совет легко сделает вид, что Свидетелю тут не место.
Значит, в зал я войду не затем, чтобы впустую размахивать кольцом, — а с тем, чего канцлер отнять не сможет: с медицинской правдой. Правда, часть её мне ещё только предстояло узнать. С этого и начну.
— Где Кезран? — спросила я у ближайшего гвардейца.
Тот скользнул взглядом по тяжёлому золоту на моей руке и вытянулся:
— В боковой комнате при Малом зале, госпожа Свидетель. Под стражей.
Как удобно. Кезрана уже подвели поближе к Совету. Судить его никто не собирался — его готовили в экспертные голоса Вирлана. Старый фокус: врач, чьё лечение годами вело пациента к смерти, теперь подтвердит его недееспособность — в угоду тем, кто наверху.
— Ведите. Скорее.
Гвардеец не стал спрашивать разрешения у канцелярских.
Просто честный парень. Или вовремя оценил перстень — и свою верность короне.
Кезран сидел у холодного камина, в комнате без окон. Серебряную кромку с мантии уже сняли, оставив тёмную, невзрачную ткань. Но сухое лицо и сложенные на коленях пальцы были прежними — он держался так, словно всё ещё принимал экзамен у младших лекарей Гильдии.
Когда я вошла, он медленно поднял голову.
— Госпожа Свидетель. Пришли за медицинским заключением?
— За полной формулой.
— Я уже предоставил Совету всё, что был обязан.
— Тогда дадите то, что должны были дать Корвину.
Воздух в комнате будто загустел. Лицо Кезрана осталось каменным — только пальцы на колене на миг сжались сильнее.
— Осторожнее с мёртвыми именами, госпожа Свидетель, — тихо произнёс он.
— А я сейчас говорю не о мёртвых.
Садиться я не стала. Время на вежливость вышло — да и в этом дворце церемонии слишком часто работали как премедикация перед тем, как резать.
— Я видела дело вашего сына. Короткие отметки, в которых он даже не человек, а строчка: «жив на момент проверки». Ни адреса, ни права хоть раз взглянуть. Паёк надежды: достаточно, чтобы вы слушались, и недостаточно, чтобы вы могли хоть что-то проверить.
— Откуда вам это известно? — глухо спросил он.
Только тут до меня дошло: Кезран проверял, сама ли я пришла — или от канцлера. Ему нужно было убедиться, что я не очередная марионетка, которой выдали кусок секретного дела, чтобы покрепче взять его за горло.
— Из последней приписки на полях, — сказала я. — «Жив на момент проверки». Семнадцать лет. Написано наспех, блёклыми серыми чернилами. Канцелярия не потратилась даже на нормальные — лишь бы отметить, что ваш сын ещё дышит.
Кезран закрыл глаза.
Сейчас я отчётливо видела в нём не главу Гильдии, а отца, который годами глушил в себе страх за ребёнка и послушно выполнял чужие приказы.
— И где же он, по-вашему? — спросил он наконец.
— Не знаю.
Он сухо, беззвучно усмехнулся:
— Значит, пришли с пустыми руками.
— Я пришла с правдой. Вирлан никогда не вернёт вам сына — вы и сами понимаете: живой заложник — риск. Мёртвый удобнее: не сбежит и не расскажет, кто шантажировал его отца. Вы же видели, что бывает с теми, кто попал в это дело. Решайтесь.
Кезран медленно поднялся. Гвардеец у двери шагнул вперёд — я остановила его ладонью.
— А вы, выходит, вернёте? — в голосе прорезалась желчь. — Иномирная Свидетель с императорским перстнем и императором, который не приходит в сознание.
— Чуда не обещаю. Но обещаю другое: сегодня ваш сын перестанет быть невидимкой для этого дворца. А дальше я сделаю всё, что умею, чтобы он живым попал в ваши руки. Слово Свидетеля.
— Император в коме.
— Да. Но он дышит.
Вышло жёстче, чем я хотела. Наверное, потому что сама каждую минуту проверяла эту фразу на прочность.
— Гарантий нет — есть выбор между плохим и худшим. Вирлан уже начал от вас избавляться: Совет решит по Иртану, потом займётся мной, потом вами. А ваш мальчик так и останется в подземелье — если ещё жив. Назовёте формулу — появится шанс спасти двоих. Промолчите — к вечеру не останется ничего.
— Двоих… — глухо повторил он.
— Иртана и вашего сына.
На имени императора у него дрогнули губы. До раскаяния старику было далеко — но внутри что-то надломилось.
— Формулу вы всё равно не поймёте, — глухо сказал он.
— А вы попробуйте удивить практикующего врача.
Кезран заговорил — и я наконец увидела весь маршрут убийства: что попадало в тело, чем цеплялось за драконью чешую, что открывало путь следующему слою. Я записывала левой рукой: правая после этой ночи слушалась неохотно, мышцы ещё помнили грудную клетку Иртана, счёт Миры и тот провал под пальцами. Глядя на строки, я понимала ясно: Корвин умер не на полуслове. Его заставили замолчать за полшага до лекарства.
— Почему решились только сейчас? — спросила я, не поднимая головы. — Вы столько лет хранили молчание.
— Потому что моё молчание держало сына живым. — Кезран смотрел в пустой камин. — А теперь, кажется, начинает убивать. Вы сами сказали — Вирлан играет грязно. Я не хочу стать причиной гибели родного человека.
Я не ответила.
— Тогда последнее. Где он?
Старик долго молчал. Потом поднял руку к вороту и вытянул из-под тёмной ткани тонкий серый шнурок. На нём висел обломок восковой печати — не Гильдии. Канцелярии.
— Это всё, что мне удалось разузнать самому. Кусок остался на последнем конверте. Письма приносили раз в три месяца, печати всегда срезали — в этот раз один край уцелел.