Страница 59 из 81
От него шёл жар, тот самый драконий жар, который я два месяца записывала в симптомы. Сейчас этот жар не значил ничего из медицины. Он просто грел — близко, в полушаге, на коже. Я ловила себя на том, что не считаю ни его пульс, ни свой, впервые за всё время у этой постели не измеряю вообще ничего.
И от того, как тепло и правильно мне было стоять рядом с ним, забившись под это чужое крыло в самом логове врага, внутри зарождался подлинный страх.
Стокгольмский синдром, Ковалёва. Хотя нет, вру: Стокгольм хотя бы не дышит тебе в макушку и не греет твой чай.
— Это плохо кончится, — наконец нарушила я тишину. Вышло куда тише, чем я планировала.
— Я знаю.
— Я вообще-то про медицину.
— А я нет.
Я ушла первой.
Не от страха — просто понимала: если останусь здесь ещё хоть на минуту, возвращаться к прежним границам будет уже поздно. А границы, как выяснилось вчера, и так держались на одной подписи.
Ночью дворец затих, и в этой тишине я наконец дошла до своей тетради.
Мой вечерний ритуал не менялся с самого приезда. Открыть блокнот в конце и зачеркнуть ещё один прожитый день. Холодный, трезвый учёт. Мой личный таймер: сколько месяцев я вырвала из жизни, сколько мама справляется без меня, сколько я ещё вытерплю. Я вела этот счёт, как ведут счёт накопленному яду, — чтобы вовремя остановиться.
Поначалу чёрточки шли ровно, шаг в шаг. Я потянулась к грифелю, чтобы зафиксировать сегодняшний день, — и вдруг поняла, что пропустила целую неделю. Или больше.
Я отлистала тетрадь. Записи становились редкими, а дальше шла чистая бумага. Где-то на отрезке между кухонным столом, у которого он спал, и переходом у сада счёт остановился. Сам собой. Так перестаёшь беречь руку, когда проходит острая боль.
Сегодня, закрыв глаза, я впервые не подумала о доме.
Я думала об Иртане.
Раньше у меня была лишь одна ценность — моё время. Я берегла его как последний рубеж. Теперь в уравнение вклинилось то, чего я никогда не умела рассчитывать и распределять. Это пугало похлеще угроз Кезрана. С врагами во дворце я разберусь — понятная механика. Но что делать, если дом больше не кажется единственным спасением?
Карандаш замер над пустой строчкой.
Отметить ещё одни сутки в плену — или признать, что счёт больше не ведётся?
Я закрыла тетрадь, не поставив ни черты, ни даты.
Прошлое отпускало меня — тихо и без моего согласия, как выписывают из отделения: никто не спрашивает, готова ли ты, просто однажды приносят твои вещи в пакете.
А где-то в Канцелярии, я знала это наверняка, кто-то очень внимательный продолжал считать мои дни за меня. И его счёт, в отличие от моего, шёл к концу.