Страница 58 из 81
— Вы думаете, что знаете его, — тихо сказала она. — Потому что считаете его пульс и видели, как он спит. — Она шагнула ближе, шёлк платья прошелестел по камню. — Я знала его, когда у него ещё было имя. Когда он был мальчишкой, а не Величеством. Вы лечите того, кого из него сделали. А я помню того, кем он был. Это разные люди. И вам до этой разницы не добраться никакими пробирками.
Хорошо приложила, со знанием дела. Я бы даже поаплодировала, если бы она не попала в самую уязвимую точку — в его собственное «иногда я и сам путаю, кто из нас настоящий».
Но я была врачом слишком долго, чтобы слушать только слова. Пока она говорила, я по привычке смотрела.
И увидела.
Когда она подняла руку, чтобы поправить прядь — жест отрепетированный, красивый, — рукав соскользнул к локтю. Рубец я уже видела однажды, мельком, за чаем в Малом саду: тогда он стал строчкой в моей тетради. Теперь он прочитался целиком.
Тонкий, старый. Кольцом, по всей окружности запястья, ровный — не от ножа и не от верёвки, которой связывают в драке. От чего-то, что однажды затянули по кругу и долго, очень долго держали стянутым. Такой след не оставляет ни любовь, ни случайность.
Такой оставляет договор — из тех, что подписывают не пером.
И вся её выученная красота прочлась иначе.
Не гордость соперницы — выправка той, кого долго ломали.
— Вас тоже привезли, — сказала я. Тихо. Не в укор — я сама не ожидала, что скажу это вслух. — С границы. По чужой бумаге. Для чужого равновесия.
Она замерла. Впервые за весь разговор — по-настоящему. Рука с прядью застыла, и рукав так и остался сползшим, открывая рубец, который она прятала годами и только что забыла спрятать.
— Что вы можете об этом знать, — сказала она наконец. Голос остался ровным, но что-то под ним надломилось — тонко, как лёд под первым шагом.
— Профессиональное. Я узнаю старые следы. И узнаю, когда человеку больно в месте, которого давно нет. — Я выдержала паузу. — Мы с вами, кажется, обе попали сюда не по своей воле. Только вписали нас в разные строки.
Она опустила рукав — медленно, вернув красоту на место, как возвращают на лицо маску, когда поняли, что её уже видели без неё.
— Вы умнее, чем я думала, — сказала она. И ушла, не дав ответить, — той же прямой, выученной походкой, какой и Иртан держит не осанку, а себя.
Теперь я знала, откуда эта выправка у обоих. Наша вражда никуда не делась — просто обросла деталями.
Я мысленно выписала нам обеим по успокоительному. Жаль, в этом дворце его не варили — спрос убил бы предложение за неделю.
И от этого знания внутри встал холод, какой идёт от короба с камнями сквозь дерево. Если Эльвиру, благородную даму, когда-то загнали в кольцо по живому запястью и держали — то со мной, чужачкой, возиться не станут. Меня уберут чисто, без следа для архивов. Просто вымарают имя из списков, как несчастного кухонного парня.
Я шла обратно медленно, и в голове, помимо моей воли, складывалась карта. Эльвира с северной границы — оттуда же, откуда холодные камни и сухой ветер. Эльвира, которая помнит мальчика по имени Тай. Эльвира, которую привезли по бумаге и держали кольцом на запястье.
Её ставили рядом с императором не как невесту — как замок на дверь, ведущую в его прошлое.
Кому-то очень нужно было, чтобы человек, знавший Тая, оставался под рукой и под контролем. И этот кто-то сидел в той же Канцелярии, куда упирались все мои нити.
Эльвира была мне не соперницей. Эльвира была свидетелем — таким же неудобным, как я, только вписанным раньше и крепче. А неудобных свидетелей в этом дворце, я уже знала, рано или поздно переводят туда, где в бумаге пусто.
Иртан ждал меня там же, где мы расстались вчера.
Он стоял у окна, но обернулся сразу, стоило мне подойти к двери. Раньше я всегда видела его спину — гордую, неприступную спину правителя, который сначала заканчивал свою мысль, а уже потом замечал лекарку. Сейчас он среагировал на звук моих шагов.
Вторую подпись — ту, что не пером, — мы со вчерашнего вечера не обсуждали. В этом дворце словами можно убить всё, что ещё не окрепло.
— Кухонного парня перевели, — глухо произнёс он. — Я в курсе.
— Значит, понимаете, к чему всё идёт. Следующей мишенью станете не вы.
— Станешь ты.
В его ровном тоне прозвучал подлинный, тщательно скрываемый страх. За меня.
— Естественно. Я слишком много знаю и мешаю Канцелярии. — Я пожала плечом. — Неудобных здесь переводят туда, где в бумаге пусто.
— Я вышлю тебя из столицы. Прямо сейчас. Гвардейцы вывезут тебя за границу, куда Кезран не дотянется.
— Прекрасно. А кто будет считать ваш диурез? Гелвин? У него меч, а не мерная чаша.
— Анна.
— Нет, я серьёзно. Представьте доклад: «Ваше Величество, объём в норме, честь имею».
— Анна.
Человек, у которого из лекарей — одна я, только что попытался меня уволить. Ради моей безопасности. Идиот. Благородный, горячий, единственный в своём роде идиот.
В этот момент следовало сделать шаг назад. Спастись. Вспомнить про врачебную дистанцию. Но я не сдвинулась с места — и убрала улыбку.
— Нет, — сказала я. — Если я уеду, вы умрёте к осени. Медленно, по правилам Гильдии, с красивым диагнозом в карте. А я буду сидеть в безопасности за границей и знать, что бросила пациента. Я это уже один раз пережила. Второй раз меня сломает.
— Анна.
— Я уже уходила от постели больного. — Голос всё-таки подвёл и сел. — Не по своей воле, но ушла. И с тех пор больше не отступаю. Это, я же вам говорила, у меня хроническое.
Иртан шагнул ко мне. Шагнул так, что между нами вообще не осталось дистанции. Я вполне могла отступить, места сзади хватало. Но я просто стояла и слушала, как часто и точно бьётся у меня под рёбрами, прекрасно понимая: к пульсу пациента это уже не имеет никакого отношения.
— Я не умею удерживать людей, не ломая их, — тихо сказал он. — Корона устроена просто: ей легче подчинить, чем просить. Я отдаю приказ — и человек остаётся, потому что у него нет выбора. Так удерживали всех до тебя. Так когда-то оставили и Эльвиру. Но с тобой я не хочу приказывать.
— Тогда не приказывайте.
— Поэтому мне и страшно. Без приказа ты можешь уйти в любую минуту. А я после вчерашнего больше не могу называть это работой.
Работой. Спасительное слово упало между нами — и защитить уже не смогло.
Никто не сделал шаг назад. Мы так и остались стоять на этой опасной черте — там, где врачебная дистанция летит к чертям, а двое взрослых людей очень старательно делают вид, что просто стоят.