Страница 41 из 81
Он посмотрел на мою правую руку — на большой палец, который всё ещё отставал на свою половину секунды.
— Репутацию можно вернуть, Анна. Жизнь — нет.
Я могла бы возразить, но не возразила. Он поднялся.
— Спасибо за воду, — сказала я ему в спину.
Он замер на полушаге.
— Не за что, — сказал он, не оборачиваясь, но вышел слишком быстро для человека, который не смущается за свою заботу.
Через четверть часа Гелвин ждал меня у двери оружейной с двумя гвардейцами и тонким, плотно завязанным узлом из тёмной ткани в руке.
— Госпожа Свидетель, от Его Величества. Сказано: «Лично в руки».
Я развязала узел — и узнала содержимое раньше, чем Гелвин открыл рот.
На чёрной плотной материи лежал перстень — тяжёлый, старый, с тёмно-красным камнем, в глубине которого медленно двигался тёплый отблеск. Тот самый, который я заметила ещё в тронном зале, в первый день, — и велела себе:
об этом потом
.
Вот и наступило «потом».
Перстень был тёплым. Его сняли не из шкатулки — с руки. Минуту назад.
— Это, — сказал Гелвин очень тихо, — печать Дома. Личная, не государственная.
— Разница?
— Государственная печать идёт на указы. Эта — на людей, которых он берёт под личную защиту.
Я молчала.
— Запомните формулировку, госпожа Свидетель: «из рук Его Величества».
— Это важно?
— Очень. Скажете «подарок» — двор решит одно, скажете «временно» — Канцелярия решит другое. Скажете лишнее — перстень перестанет быть защитой.
— Это его слова?
— Это мой совет лично вам. Но Его Величество не поправит.
«Из рук Его Величества».
Я опустила руку с тяжёлым перстнем и заставила себя не думать о том, что юридически это была защита, а физически — его рука поверх моей. С юридическим я ещё могла работать. С физическим было хуже.
Меня в этом мире уже расписали, отравили и чуть не похоронили. Теперь ещё и обручили с печатью. Насыщенная неделя.
Иртан затеял это не ради моих отчётов. Он поставил юридический заслон перед двором, Гильдией, Канцелярией и каждым, кто решил, что Свидетеля можно отодвинуть в тень, подделать подписью или убрать чужими руками.
Теперь любое моё распоряжение весило не меньше императорского.
Не потому, что я стала важнее…
Потому что за моей рукой встал ОН.
Спокойнее мне от этого не стало. Мой возможный труп просто перешёл в другую категорию: теперь за него пришлось бы платить дороже.
— Гелвин, — я сжала руку в кулак, пряча тёмный камень. — Кто видел, как вы шли сюда?
— Никто, госпожа. Я шёл ходами гвардии.
— Хорошо. Но всё равно скоро узнают все и начнут судачить…
Куда надеть, я думала дольше, чем прилично. В моём мире обручальные носят как раз на правой — к счастью, здешний двор моих традиций не знал, а дарить ему готовую сплетню бесплатно я не собиралась. Главное было другое: именно правую руку у меня пытались отнять. Именно ею я должна подписывать карты, запреты и чужие приговоры.
И именно её Иртан час назад держал так, будто уже знал, чем её закроет.
Перстень лёг туда, где ещё держалось тепло его ладони.
Совпадение?
Я записала это себе как совпадение — тем же тоном, каким на обходе пишут «без особенностей» над тем, что особенность ещё как имеет.
— Капитан, мне нужно личное дело Магистра Кезрана. Всё, что есть.
Гелвин глянул на перстень, кивнул по-военному и выложил три папки.
Первые две я пролистала быстро: официальная биография для Гильдии и досье гвардии — дом, посыльные, маршруты, частота вызовов к Канцлеру. Всё прилично, сухо и почти бесполезно: такие бумаги заводят не для правды, а для проверяющих.
Третья была тонкой, в одну ладонь. Её я открыла карандашом — правая рука всё ещё путала зажимы.
Имя.
Возраст: семнадцать лет.
Срок изоляции: восемь лет.
Место содержания: скрыто.
Доступ для родственников: закрыт.
Текущий статус: «жив на момент последней проверки».
На бланке стояла гербовая печать Канцелярии. Подписи Кезрана не было.
Я мысленно отняла одно от другого, и строчки перед глазами на мгновение расплылись.
Девять.
В этом возрасте дети ещё не выбирают, на чьей стороне воевать. В этом возрасте их просто забирают — и потом ломают через них взрослых.
Так не ведут личное дело. Так оформляют поводок.
— Сын Кезрана? — я подняла голову.
Гелвин понял мою догадку без лишних слов.
— Да, единственный.
Я ещё раз вчиталась в дату последней отметки и наконец поняла, как работали эти короткие уведомления. Кезрану не сообщали о сыне — ему вовремя напоминали. Достаточно часто, чтобы отец не сорвался. Достаточно редко, чтобы ни на день не забывал, в чьих руках жизнь сына.
— Капитан, а кто ведёт это дело от Канцелярии?
Гелвин посмотрел на меня прямо.
— Великий Канцлер. Лично.
Я опустилась на низкую деревянную скамью у стены. Колени подогнулись сами — раньше, чем я успела включить врачебный контроль.
Теперь схема сложилась — и в центре её стоял вовсе не амбициозный магистр с закрытыми рецептами.
Кезран не перестал быть виновным. Но теперь я знала: его самого держат на поводке. К отцу, чей сын заперт в чужих подземельях, пришли с предложением, от которого нельзя отказаться.
— Эта папка — единственный экземпляр? — спросила я, крепче сжимая плотные листы.
— Есть оригинал. У Его Величества, — ответил Гелвин. — С самого утра.
— Утром он уже всё знал.
— Утром он мне её и вручил. Велел отдать копию вам, но строго после того, как вы наденете перстень.
Иртан. Невозможный пациент. Опасно быстро учится.
— Гелвин. У моих покоев усилили караул?
— С полудня, госпожа Свидетель. Четверо вместо двоих. Все из моей личной роты.
— И это защита не от Кезрана.
— Это защита от любого, — ровно сказал капитан, — кто сообразит, что вас проще убрать, чем спорить с перстнем на вашей руке.
Я подняла ладонь к свету. Тёмный камень в золотой оправе глухо вспыхнул багровым и тут же погас — точь-в-точь как утром, когда драконья магия шевельнулась на запястье Иртана.
— Когда увидите Его Величество, передайте: перстень я приняла, «огненную немочь» в карте закрыла. А третье ему не понравится. В деле теперь не только пациент-император. У нас появился заложник.
Гелвин чуть нахмурился.
— Заложник?
— Сын Кезрана. Восемь лет у Канцлера. И каждый раз, поднося Иртану яд, магистр выбирает между императором и собственным сыном.