Страница 40 из 81
ГЛАВА 16. ЗЕРКАЛО И ПЕРСТЕНЬ
Подпись внизу страницы была моя.
Не моя — но моя: кто-то постарался настолько, что петля «А» слегка заваливалась вправо, как у меня после суток на смене. Только в этом мире я ни одной смены такой длины ещё не отработала — а вот расписываться за меня уже научились.
Быстро осваиваются. Жаль только, что на мне.
Я перевернула лист карандашом.
На обороте, ровно по центру, темнела сухая печать Канцелярии Великого Канцлера.
Вирлан. Хорошо, Канцлер. Я тоже умею работать через бумаги. Только в моих бумагах у пациента обычно остаётся диагноз, а не уголовное дело.
Большой палец правой руки всё ещё включался с запозданием — будто между приказом и движением кто-то вставил лишний удар сердца. Пробку с флакона я уже снимала левой. Под подделанной подписью аккуратной канцелярской рукой стояло: «получено в Покои Свидетеля».
Будто я сама приняла собственный яд и расписалась за это бухгалтерски ровным почерком.
С такой подписью можно было многое: принять лекарство, которого не назначала, отказаться от охраны, открыть Гильдии доступ к моим вещам — и всё это будто бы моей рукой, пока настоящая ещё едва слушалась. Если они так быстро научились мной расписываться, завтра научатся за меня выписывать назначения. Послезавтра — закрывать историю болезни.
А ещё через неделю — за меня хоронить пациента.
Это надо было остановить, и быстро.
Дверь оружейной открылась без стука. Иртан вошёл один, без свиты, рукава снова завёрнуты до локтей. Вид у него был как у человека, который и не уходил далеко — стоял где-то за дверью и ждал звука, после которого можно вернуться.
— Анна, — позвал он негромко, будто проверял, на месте ли я.
— Ваше Величество.
И вот тут он сделал не то, что всегда. Не стал первым делом ловить взглядом мою руку — цела ли, слушается ли. На этот раз он смотрел на меня и только потом, словно спохватившись, скользнул глазами по реестру.
Он обошёл стол и встал у меня за плечом. Так близко, что я кожей шеи поймала тень его тепла — выше человеческого. Жар у него за ночь не вырос; это я уловила первой, по въевшейся привычке врача. А дальше за дело взялась уже не привычка: всё во мне слишком хорошо почувствовало, как мало между нами осталось воздуха. Права совещательного голоса я этому «всему» не дала.
— Что это? — спросил он, и в голосе уже звякнул металл.
— Канцелярия Великого Канцлера учится подписывать за меня документы, — ответила я как могла буднично. — Заодно экономит время на будущей эксгумации.
— На чём?
— На проверке покойника после смерти. В моём мире так выясняют, отчего человек умер, если живым его уже не успели спросить. — Я кивнула на лист. — Канцлер любезно оставил мне яд, подпись и мотив в одном комплекте.
Что-то в его лице застыло.
Видимо, шутки, в которых я заранее покойник, ему не нравились.
Иртан забрал у меня лист — осторожно, будто я держала не бумагу, а лезвие. Его пальцы на мгновение задержались поверх моих. Чешуя у запястья не проступила, только глухо шевельнулась под кожей и тут же исчезла.
Он был в ярости — на чужую подпись, на саму попытку сделать мою внезапную смерть моей же ошибкой.
— Сегодня ты не работаешь, — сказал он.
— Сегодня я работаю. — Я отложила карандаш. — У нас два варианта, Ваше Величество. Первый: я работаю и злюсь. Второй: я не работаю и злюсь сильнее.
Жёсткая складка у его рта на миг разошлась — будто отпустило спазм.
Он поставил передо мной стакан воды. Сам — аккуратно, рядом с моей левой рукой, чтобы правой не пришлось снова тянуться к листу с подделкой.
— Видишь? — Он кивнул на стакан. — Это и есть мой план.
— Напоить меня?
— Не дать тебе лечить на сухую, злую голову.
Правая рука всё равно дёрнулась к листу — почти автоматически.
Иртан перехватил мою кисть мягко, без нажима. Его ладонь была горячее, чем положено живому человеку, и под этим жаром пальцы вдруг вспомнили, что они не инструмент, а часть меня.
Он не сжал и не отвёл силой. Просто накрыл мою руку своей и вернул мне на колено — как перепуганного пациента, которого сначала надо удержать от собственной паники, а уже потом лечить.
Под его ладонью моя злая, непослушная, отравленная рука перестала дрожать — и я почти возненавидела себя за то, как легко ей это удалось.
Ей хватило одной секунды. Мне — нет.
— Ваше Величество, — сказала я. — Теперь про лечение. Не про то, что двор называет вашей болезнью. Про то, что я собираюсь лечить на самом деле.
Он чуть наклонил голову.
Я потянулась за тетрадью левой рукой. Правая ещё слушалась с задержкой, как плохой интерн после ночного дежурства, и карандаш лёг в пальцы неловко, зато надёжно.
На первой странице карты рукой Кезрана было выведено: «Огненная немочь, осложнённая родовой особенностью крови».
Красивая формулировка. Удобная. Почти неубиваемая.
Я провела поверх неё ровную черту.
Иртан не пошевелился, но воздух у стола стал плотнее.
— Вы зачеркнули диагноз, — сказал он.
— Нет. Закрыла. В нормальной документации ошибочный диагноз не вырывают и не замазывают. Его оставляют видимым — чтобы потом было понятно, кто ошибся, когда ошибся и сколько лет этой ошибкой пользовались.
Под старой строкой я вывела крупно, левой рукой:
«Системное отравление накопительного характера. Вероятно, двухкомпонентное. „Огненная немочь“ — рабочая маска заболевания, не диагноз».
Карандаш скрипнул на последнем слове.
— Это пойдёт в карту? — спросил Иртан.
— Это уже карта. С этого момента я лечу не проклятие крови, не семейную легенду и не удобный миф Гильдии. Я лечу отравление.
Он смотрел на строки так, как когда-то смотрел на тетрадь Корвина: не на буквы, а на цену, которую за них придётся платить.
— И что меняется?
— Всё самое неприятное для Совета: теперь любой, кто и дальше назовёт это «немочью», уже не просто ошибается. Он покрывает отравителей.
Я перевернула страницу и вывела план в три строки:
— прекратить поступление яда;
— поддержать почки и драконью форму;
— вывести накопленное, не добив пациента лечением.
— Ты сегодня же переезжаешь, — внезапно сказал Иртан, глядя на мои записи. — В комнату за стеной от моих покоев, под охрану Гелвина.
Карандаш остановился.
— Вы сейчас перепутали врача с фавориткой, Ваше Величество?
— Нет.
— Двор точно перепутает.
— Пускай говорят, что хотят.
— Вам всё равно?