Страница 37 из 81
ГЛАВА 15. ЧУЖИМИ РУКАМИ
Правая кисть всё ещё врала на полсекунды.
Полсекунды — ерунда, если застёгиваешь пуговицу. Но слишком много, когда держишь инструмент у пациента, которого восемь лет травят по расписанию, а вокруг ходят люди с печатями и редким талантом называть убийство процедурой.
Вчера это было симптомом. Сегодня стало условием работы: единственный уролог империи временно перешёл на управление одной левой.
Поэтому реестр, который Гелвин раскрыл передо мной на столе, я листала карандашом — тупым концом, медленно, унизительно безопасно. Гордость, как выяснилось, плохо переносила токсикологию.
Карандаш предательски вильнул, и я чуть не ткнула им себе в глаз.
Тьфу ты. Великий имперский уролог, гроза Гильдии, едва не пал смертью храбрых от собственного грифеля.
Иртан стоял рядом. Не вмешивался, не держал меня за руку, не изображал лекаря — просто был достаточно близко, чтобы любой вошедший понял: отодвинуть меня от этого стола придётся через него.
— Реестр шестой партии, — сказал Гелвин. — Шкатулка, перчатки, регламент. Всё, что сегодня прошло через ваши пальцы.
— Показывайте.
— Уже.
Вот за это я и любила военных: скажешь «опасно» — и они внезапно начинают делать полезное.
Печать Гильдии. Подпись Кезрана. Дата — вчерашняя, поздний вечер. На бумаге всё чисто: партия выдана, регламент приложен, ответственный магистр указан. Любая Комиссия довольно кивнула бы. Комиссии любят порядок — особенно когда под ним кто-нибудь аккуратно задыхается.
— Кто принимал партию во дворце?
— Канцелярия. Отметка на обороте.
— Упаковку.
Гелвин тут же подал коробку.
Похоже, капитан уже всё понял и просто ждал, пока я сама дойду до вывода. Вежливый человек: не отнимает у врача сомнительную радость поставить диагноз.
Я повернула коробку карандашом, подняла к свету. Печать Гильдии выглядела идеально: рисунок ровный, воск гладкий, края не сбиты. Но под верхним слоем воска проступал второй след — смазанный, почти стёртый. Такой, что нормальный человек сказал бы «показалось», а врач сказал бы «началось».
— Её вскрывали, — сказала я.
— Видел, — ответил Гелвин.
— Открыли по дороге, обработали перчатки изнутри и снова запечатали.
— Да.
— И кто-то расписался, что партия пришла целой.
Гелвин подтолкнул ко мне сопроводительный лист.
Почерк был ровный, аккуратный, писарский — без единой живой чёрточки. А вот запах был не любой: из-под чернил пробивалась сухая валериана с мятой, так слабо, что другой списал бы на архивы или травяные чернила.
Я не списала.
Канцлер Вирлан.
Не подписью — запахом. Тем самым мягким, успокоительным, с которым он в первый день поправлял мне воротник и обещал устроить моё будущее. Примерно так же заботливо санитар укрывает простынёй тело перед вывозом.
Я посмотрела на пальцы, которые сегодня слушались с задержкой, и поняла простую, некрасивую вещь: по рукам меня били только для вида, а целили куда дальше — в то единственное, что этот человек за восемь лет научился не отдавать никому. В его доверие.
В дверях мелькнула серебряная кромка чёрной мантии.
Ну конечно. Если в комнате лежит отравленная улика, рядом обязательно появляется человек с печатью, скорбным лицом и желанием всё объяснить. Помяни беду — а беда уже стучит печатью в дверь.
Кезран вошёл сам. Без младших магистров. С лицом больничного начальства, которое уже назначило виноватого и пришло сообщить это максимально сочувственно.
— Ваше Величество. Госпожа Свидетель.
— Магистр, — сказал Иртан.
Он стоял у стола спокойно, но ладонь положил на столешницу — у самой моей руки. Не касаясь. Но так, что между нами уже не пролез бы ни один магистр с уставом наперевес.
Мелочь. Если не знать, что этот человек годами никого к себе близко не подпускал.
— Я пришёл с тяжёлой просьбой, — произнёс Кезран.
— Я слушаю, — ответил Иртан.
— До выяснения причин Гильдия просит временно ограничить доступ Свидетеля к телу Его Величества. Состояние госпожи Анны вызывает медицинские вопросы.
Вот и всё. Сначала они сделали мои руки опасными. Теперь пришли объяснить, что опасного врача надо убрать от пациента. Потрясающий тайминг — будто кто-то заранее считал минуты.
Иртан не двинулся. Только между большим и указательным пальцами проступила узкая чёрная пластина чешуи, и воздух в комнате разом стал суше, словно из него вынули половину.
— Магистр, — сказал Иртан тихо. — До выяснения причин вы не приближаетесь ни к её вещам, ни ко мне.
Сказал почти буднично — только пальцы на столешнице на миг прижались плотнее.
Профессиональная деформация: даже когда тебя пытаются отстранить от пациента, ты всё равно фиксируешь симптомы.
Кезран чуть поклонился, но с места не сдвинулся.
— Это не моё мнение, Ваше Величество. Если Свидетель не может работать руками, она не может вести медицинский порядок вокруг вашего лечения — так гласит устав Гильдии.
Вот поэтому он и был опасен: без лишних эмоций говорил правильные слова, под которые уже выкопали яму.
— Анна, — Иртан повернулся ко мне. — Ты можешь работать через других?
— Могу, — сказала я, уже мысленно перестраивая весь порядок. — Гелвин ведёт журнал. Мира отвечает за образцы. Я отдаю команды, они выполняют то, что требует точных рук. Подпись моя, на каждом листе.
— А мои? — спросил Иртан.
Я посмотрела на него.
— Ваши?
— Мои руки, — уточнил он. — Их ты тоже можешь использовать.
На секунду у меня в голове стало подозрительно пусто. Не потому что я не поняла — как раз поняла слишком хорошо.
Император. Дракон. Пациент, которого восемь лет учили не доверять никому, только что при гвардейцах и главе Гильдии предложил мне свои руки вместо моих.
Не приказал. Не разрешил. Сам предложил.
Звучало, к слову, возмутительно двусмысленно. Я решила, что расслышала как врач.
Где-то в груди потеплело — медленно и совершенно не вовремя. Я бы списала это на усталость, яд и весь цирк с отравленными перчатками, но симптомы положено называть честно: ни одна токсикология в мире не даёт такой реакции на мужчину, который при всех делается твоим инструментом.
— Ты вчера сказала, что пациент обязан выполнять назначения врача.
— Вы предлагаете себя в качестве медицинского инструмента?
— Я предлагаю не отдавать себя человеку, чей комплект тебя отравил.
В комнате стало ещё тише, хотя, казалось бы, куда уж.