Страница 26 из 81
ГЛАВА 11. СЕВЕРНЫЙ КОЛОДЕЦ
До рассвета дворец притворялся безопасным.
Серый час между тьмой и первой стражей делал его похожим на старую больницу перед утренним обходом: ещё тихо, пахнет холодом, но где-то уже просыпается человек, который сейчас всё испортит.
Этим человеком, судя по расписанию, снова была я.
Оружейный зал выделил мне угол под лабораторию. Громко сказано: стол, три мерки, нож и ящик под «опасные вещества», на котором Гелвин собственноручно поставил гвардейскую печать.
Очень мило. Дома для этого потребовались бы комиссия, две печати и сотрудник, который всё равно потеряет ключ. Здесь хватило молчаливого капитана и императора с плохим анализом.
Я нагрела воск над лампой и подписала лоскуты ткани: «северный колодец», «кухонная вода», «контроль». В нормальном мире я бы три дня ждала результата, пока пациент пишет жалобу на имя главврача; здесь санэпидрежим империи держался на воске, чужих нервах и моём упрямстве.
Мира пришла без стука. На этот раз без ромашки — в простом коричневом платье, с низко повязанным платком и лицом человека, который всё для себя решил и просто ждёт, когда остальные догонят.
— Северный колодец, — сказала она. — Сейчас. Пока кухня не поднялась.
— Далеко?
— Достаточно.
Замечательный ответ. В нём, как в плохом направлении на консультацию, отсутствовало всё полезное.
Я подхватила сумку с мерками, тетрадь и фонарь. У двери ждали двое гвардейцев Гелвина — широкоплечие, невозмутимые, с такими лицами, будто визит иномирной женщины к колодцу до рассвета теперь считался нормальной государственной деятельностью.
Дворец просыпался неохотно: где-то глухо хлопнула дверь, звякнуло ведро, из кухни потянуло кислым тестом, золой и первой водой. Ни фрейлин, ни советников — только камень, холод и редкие факелы в нишах. Мира шла впереди быстро и бесшумно, точно зная, где скрипит половица, а где стражник смотрит в другую сторону.
— Северный колодец закрыт? — спросила я вполголоса.
— С тех пор как умер Корвин.
Голос дрогнул лишь раз. Я не обернулась: к этому вернёмся, если у нас будет роскошь пережить утро.
— Почему закрыли?
— Сказали, вода стала тяжёлой. После неё болели руки — у прачек, у поварят. У одной девочки пошла сыпь.
Я замерла на полушаге, но тут же пошла дальше.
Тяжёлая вода.
Не в физическом смысле, конечно, — хотя здешний мир вполне мог предъявить мне и проклятый ледник, и диагноз от бабки-знахарки, который почему-то окажется точнее вердикта Гильдии.
— И никто не проверял?
— Проверяли. Кезран сказал, что это от сырости.
Ну конечно. Сырость — универсальный диагноз для всего, что лекарю лень объяснять.
Мы вышли во внутренний двор Северного крыла — маленький, квадратный, зажатый между глухими стенами. Ни статуй, ни гербов, только серый камень, мокрый от тумана, и чёрный круг колодца у дальней стены.
Его никто не охранял. И это было первым, что казалось неправильным: после всего, что творилось вокруг тела императора, неохраняемый источник воды выглядел оставленным без присмотра намеренно.
Я опустила сумку на бортик. Один гвардеец скользнул проверять углы, второй перекрыл проход.
Крышка колодца была сдвинута. На палец.
Мира заметила это первой и молча уставилась на щель.
Обернув руку тканью, я приподняла тяжёлое дерево. Из темноты пахнуло холодной водой, мокрым камнем и чем-то ещё — слабым, сладковатым, масляным. Я узнала этот запах: фиксатор, тот самый, что шёл в бальзаме Кезрана под маской валерианы.
— Свет.
Мира подняла фонарь.
Вода внизу казалась чёрным зеркалом — слишком неподвижным для колодца, которым хоть иногда пользуются.
Я опустила мерку на шнуре, набрала первую пробу и запечатала воском, вторую взяла с самой поверхности, едва касаясь. Масляная плёнка проявилась почти сразу: тонкая, упрямая, с радужным блеском в сером предрассветном свете.
Я повернула стекло к Мире.
— Видишь?
Она кивнула, не отрывая взгляда от флакона.
— Корвин так же смотрел. Перед тем как его забрали из Покоев.
Внутри всё стянуло холодом злости.
— Он брал отсюда воду?
— Да. Сказал, что она чужая.
В этом слове было больше страха, чем смысла. Но мне хватило.
Я подцепила ножом с внутреннего края бортика крошечный белый скол. На вид — крошка известняка, на ощупь ледяной, будто сам воздух вокруг лезвия стал жёстче.
— Это что?
Мира отступила на полшага.
— Не трогайте руками. Такие камни приносят с границы. С той, где вода замерзает без зимы. Во дворце их не бывает. Никогда.
Очень информативно. Примерно как медицинское «болит там, где внутри».
Я завернула скол в ткань и убрала в отдельный флакон. Стекло тут же запотело изнутри.
— Корвин знал, что это?
— Говорил: не грей и не нюхай близко. И что вода может помнить руку.
Вот это уже было совсем не по моей специальности — хотя после недели в Иртании моя квалификация стремительно расширилась от урологии до судебной магической гидрологии.
Я убрала флакон в сумку.
— Нам нужен Реан.
Мира не ответила. Молчание затянулось.
— Что?
Она смотрела не на меня — на колодец.
— Его нашли ночью. На лестнице у южных кладовых.
— Живой?
Мира покачала головой.
Я закрыла глаза. Жалости не было — только глухая, беспомощная ярость. Реан без фамилии, полгода у колодца императора, один день в моём чёрном списке — и всё.
Ключевой свидетель ликвидирован до первого допроса. Какая исполнительность.
И ведь это я их поторопила: вчера на Комиссии я при всём дворе загнала Кезрана в угол — а загнанные не ждут. Реан был жив, пока я не одержала свою красивую победу.
Его сломанная шея — часть счёта за неё.
— Как он погиб?
— Упал, говорят.
Ну конечно. Люди в таких делах обожают падать: с лошадей, с балконов, с лестниц. И чаще всего — с официальной версии событий.
— Кто видел тело?
— Гелвин и двое его людей.
Хорошо. Значит, труп не сразу попал к тем, кто умеет маскировать убийства под несчастные случаи.
— Шея? — спросила я.
Мира резко вскинула голову.
— Откуда вы знаете?
— Предполагаю.
Она кивнула.
— Сломана.
Чисто, быстро, без драки, шума и яда.
Убрали возможный канал улик.
— Значит, Реан носил не просто воду, — сказала я. — Он носил то, что держало эту дрянь в воде. Или камни. Или знал, кто их приносит.
— Его никто не записывал.
— Поэтому его и выбрали.