Страница 18 из 81
ГЛАВА 8. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ
Свиток оказался такой длины, будто императора травила не горстка конкретных людей, а организованная очередь в районную поликлинику.
Гелвин принёс его наутро — список всех, через чьи руки к императору попадают еда, вода и посуда, тот самый, что Иртан накануне при всём дворе приказал собрать и пропускать через меня. Молча положил на стол, едва я переступила порог личных покоев.
Я ожидала страницу, максимум две. В свитке оказалось имён на три десятка, не меньше, и каждое хоть раз касалось того, что Иртан ел или пил.
— Это всё? — спросила я.
— Это только кухня, — ответил он без тени иронии.
Прекрасно. Если это только кухня, страшно представить, какой длины перечень у тех, кого по-настоящему близко подпускают к императору.
Развернула свиток: кравчий и трое младших кравчих. Водоносы — шесть человек, сменные по двое. Травник, рекомендованный лично Кезраном. Прачечная и поставщик специй — оба появившиеся в документах восемнадцать месяцев назад. Сменщик свечей в обеденном зале.
Восемнадцать месяцев. Та же отметка, с которой у Иртана, по записям Корвина, приступы стали чаще и злее.
Совпадение могло бы быть милым, если бы не пахло уголовным делом.
Цирюльник.
Моргнула, перечитала.
— Зачем цирюльник в списке кухни?
— Он бреет Сальвина, — сказал капитан.
— И?
— Сальвин после этого проверяет кубки.
— Руками?
Гелвин помолчал.
— Обычно да.
Медленно опустила взгляд обратно на список.
Санитарная цепочка дворцового образца: цирюльник трогает кравчего, кравчий трогает кубок, кубок трогает императора, а потом врач почему-то должна объяснять, откуда у пациента в крови то, чему там быть не положено.
Дома после фразы «цирюльник связан с кубками» старшая медсестра устроила бы такую дезинфекцию, что не поздоровилось бы даже канцлеру. Здесь, судя по свитку, на такие мелочи внимания не обращали.
— Кто составлял этот список?
— Канцелярия Великого Канцлера.
Ну конечно. Кто бы сомневался.
После записей Корвина, рубцов от вливаний и кравчего по рекомендации Вирлана удивление уже не срабатывало. Чуйка не врала.
Я прошла глазами весь список ещё раз — медленно, до самого низа. В таких бумагах опасность редко лежит сверху: обычно она прячется в самой скучной строке, которую глаз проскакивает автоматически.
Так и вышло. В нижней трети свитка карандаш сам остановился.
Водонос. Без имени, без Дома, без поручителя. Только приписка на полях: «левша».
Я подчеркнула это отдельно. Левша — не приговор, но почти роспись: воду носят и кубки ставят почти все правши, и мокрый ободок, и смазанный отпечаток большого пальца у такого ложатся всегда с одной стороны — а у левши зеркально, с другой. Если кто-то изо дня в день оставляет след не с той стороны императорской посуды, за этим стоит вполне конкретная рука. Особенно если потом будут уверять, что такого человека и не было.
— Гелвин. Этот водонос — кто он?
Капитан глянул на свиток коротко, без лишних движений.
— Реан. Таких, как он, в бумаги обычно не вписывают.
— Но он есть.
— Есть.
— И полгода носил воду императору?
— Полгода.
Полгода человек носил воду государю — а в официальном списке Канцелярии от него осталась одна строка без имени: ни фамилии, ни Дома, ни гильдии. Если он исчезнет, искать будет почти некого: по бумагам такого человека толком и не существовало.
Очень удобно для дворца, где к телу государя сначала допускают, а потом стирают одним движением пера.
Аккуратно обвела безымянную строку карандашом.
В разговор у стола император не вмешивался. Он стоял у окна спиной к нам, глядя на серые крыши и дальний лес за стеной. Слишком неподвижно. По такой неестественно прямой спине в приёмном покое сразу видно человека, который из последних сил глушит внутри дикую боль. Но я видела, как он услышал главное.
— Полгода, — сказал Иртан.
Вопроса в этом не было — он считал вместе со мной.
— Да. Реан появился после Сальвина.
— После кравчего Вирлана.
— Да.
Схема стала видна даже без медицинского образования: Сальвин получил кубки, Реан — воду. Два новых человека у двух главных путей к телу императора.
Оба завязаны на личную кухню.
Иртан не повернулся. Только пальцы на подоконнике сжались плотнее, и по камню со скрипом полоснули когти, оставляя глубокие отметины. Гелвин заметил. Я заметила. Но оба тактично промолчали.
Мира вошла без стука — за эти сутки она усвоила главное: в медицинском боксе лишние церемонии только мешают. Поставила на стол мерную чашу, чистую ткань, на секунду замерла и осторожно достала из складок платья ещё один свиток.
Я развернула его. Тот же список кухни, только в другом порядке — и составленный другой рукой. Поварской, рабочий, в пятнах от ежедневных пометок.
И здесь у безымянного водоноса было имя. Реан. В полную строку: смены, дни, раздача воды — полгода честной, никем не подчищенной работы.
Вот она, подмена.
У повара Реан числился живым человеком на службе. В отчёте Канцелярии его выскоблили до анонимной строчки «левша» — грязное пятно, затёртое перед проверкой.
Я положила оба свитка рядом.
— Ваше Величество.
Иртан повернулся от окна.
— У вас не один список кухни, а два. Поварской — настоящий: в нём Реан носит вам воду по имени. И канцелярский — для тех, кто придёт проверять; в нём от Реана осталась безымянная строка. Если завтра с вами что-то случится, дворец покажет чистую бумагу и разведёт руками. Пациент есть, доступ был, виноватых нет.
Он подошёл не сразу. Сначала посмотрел на свитки, потом на обведённую строку, потом на Миру. Та опустила голову, но не отступила.
— Гелвин.
— Ваше Величество.
— Найти всё, что осталось от Реана.
— Живым?
— Если он жив, — сказал Иртан слишком ровно.
Гелвин коротко склонил голову.
— Будет исполнено.
— Нет, — сказала я.
Оба посмотрели на меня так, будто я только что поставила диагноз их любимому государственному порядку. В принципе, на пятиминутках у главврача я и не такое устраивала — только там за дерзость хотя бы не светила плаха, максимум выговор под роспись.
— Сначала копии. С обоих списков. До поисков Реана. Один комплект у меня, один у Гелвина, один у вас.
— Это недоверие?
— Это гигиена доказательств.
— Гигиена, — повторил Иртан.
— Да. У вас во дворце её вообще недооценивают.