Страница 78 из 83
Я выпрямился и вернулся за прилавок. Отрезал крупный ломоть от второго очищенного полумесяца. Упёр основание тёрки в разделочную доску и начал тереть. Мякоть поддавалась легко. Влажная оранжевая масса ползла по зубцам и падала рыхлыми горками. Я работал крупной стороной — для животных мелкая фракция ни к чему, а крупная лучше сохраняет сок и текстуру.
Через пару минут передо мной выросла приличная гора тёртой тыквы. Ложкой разложил по двум мискам с творогом. Тщательно перемешал: белые комки перемежались с оранжевыми нитями, превращаясь в пёструю, аппетитную массу. Сверху капнул нектаром — и не пожалел, по пять-шесть пипеток на каждую порцию. Золотистые разводы растеклись по поверхности.
Уши фенека развернулись вперёд. Знак на лбу мягко горел белизной. Его пушистый хвост заработал из стороны в сторону. Потом он не выдержал и начал приплясывать. Розовый язык скользнул по чёрному носу.
— Это тебе, — я поставил миску перед ним. — Не обляпайся.
Фенек не обляпался. Он обляпался катастрофически.
Ткнулся мордой в чашу и начал есть — жадно, быстро, по-собачьи. Нижняя челюсть ходила ходуном, язык работал лопатой. Через пять секунд кремово-оранжевая каша покрывала его от носа до лба. Капля повисла на кончике левого уха. Лис не замечал. Он вообще ничего не замечал, кроме вкусняшки.
— Чавкун! — вынес вердикт Архимед. — Неряха! Позор семьи!
Я подавил смешок и воткнул ложку во вторую миску.
— Маруся!
Обезьянка на верхотуре встрепенулась. Спустилась, ловко перехватывая лапами полки, и в два прыжка оказалась на прилавке. Я протянул ей угощение. Маруся приняла его обеими лапами, прижала к груди, благодарственно угукнула и удалилась в дальний угол. Устроилась за кассовым аппаратом, свесив хвост. Зачерпнула творог ложкой и отправила в рот.
— Официант! — раздражённо бросил Архимед. — Ресторан! Мишлен! А птичке — шиш!
Попугай разразился серией высоких, пронзительных вскриков, раскачиваясь на жёрдочке. Хохолок воинственно раскрылся. Клюв долбил прутья с частотой отбойного молотка.
Я не отреагировал.
Продолжил нарезку. Отрезал очередной ломоть, положил плашмя. Лезвие мерно опускалось на доску, отсекая ровные кубики.
— ТЫКВУ! — Архимед усилил громкость. — ПТИЧКА ГИБНЕТ! АВИТАМИНОЗ! АНЕМИЯ! ДИСТРОФИЯ! ДЭНЬКА — ИЗВЕРГ! ДЕСПОТ! ТИРАН!
Не реагирую. Натёр ещё тыквы. Ссыпал в миску.
— ГЕНОЦИД! — какаду бился грудью о прутья. — КОНВЕНЦИЯ! ГААГА! КРАСНЫЙ КРЕСТ! SOS! МАМА!
Размеренно режу. Нож стучит.
— СПАСИТЕ! ПОМОГИТЕ! ПРОИЗВОЛ! НАСИЛИЕ НАД ПТИЧКОЙ! ЖАЛОБА! ЗАЯВЛЕНИЕ!
Ничего. Тишина с моей стороны.
— СВИДЕТЕЛИ! — Архимед метнулся к другому краю клетки. — ВСЕ ВИДЕЛИ! МАРУСЯ — СВИДЕТЕЛЬ! ЛИС — СВИДЕТЕЛЬ! КОША — ПОНЯТОЙ!
Маруся невозмутимо ела ложкой. Лис вылизывал пустую посудину. Коша зевнул.
— ЗАБАСТОВКА! — последний козырь. — ГОЛОДОВКА! СУХАЯ! БЕССРОЧНАЯ! ДО ТЫКВЫ!
Я молча смахнул кусочки в тарелку. Потянулся за новым ломтём.
И тут произошло то, чего я ждал.
Архимед замолчал.
Не потому, что устал. Не потому, что ему приказали. Веер на голове медленно опустился. Какаду сел на жёрдочку и нахохлился. Чёрные глаза смотрели на меня — внимательно, настороженно. Он думал. Обрабатывал информацию. Его птичий мозг — а какаду по когнитивным способностям не уступают пятилетнему ребёнку — пришёл к выводу, который я терпеливо в него вкладывал уже вторые сутки.
Крик не работает.
Вот и наступил ключевой момент в дрессировке попугая. Нежелательное поведение игнорируется, желательное — подкрепляется. Простое правило, которое работает для всех — от немецких овчарок до какаду. Птица должна сама прийти к выводу, что тишина выгоднее шума. Не по принуждению. Не от страха. По собственной воле.
Архимед сидел тихо. Десять секунд. Минуту. Две минуты. Я отложил нож и повернулся к клетке.
— Значит, можешь, когда хочешь. Вот тебе предложение, пернатый. Когда я говорю «тихо» — ты молчишь. Без дискуссий, без комитетов, без профсоюзов. В обмен получаешь свободу и вкусняшки. Будешь жить как до ареста. Гулять по магазину, сидеть на плече, летать, куда хочешь. Но команда «тихо» — это закон. Идёт?
Архимед глядел на меня. Перья на затылке чуть приподнялись — признак внутреннего конфликта. Гордость воевала с жадностью. Свобода воевала с принципами. Тыква воевала со всем остальным.
Я неторопливо поднял кубик с доски, положил в рот и начал жевать. С видимым наслаждением. Закрыл глаза, покивал. Издал одобрительное «м-м-м».
Сырая мана-тыква оказалась, честно говоря, довольно средней на вкус. Плотная, с отчётливой горчинкой. Но моё лицо выражало чистый гастрономический экстаз.
Архимед следил за каждым движением моей челюсти. Его зрачки расширились. Клюв приоткрылся. По горлу прошла судорога — так какаду сглатывает, когда видит еду и не может до неё дотянуться.
Он не выдержал.
— Договор! — выпалил Архимед. — Контракт! Подпись!
Я подошёл к клетке. Просунул указательный палец между прутьями. Это был рискованный жест. Клюв какаду создаёт огромное давление. Он может перекусить кость без проблем. Обычно совать пальцы в клетку к возбуждённому какаду — гарантированная поездка в травмпункт.
Но Архимед — умная птица.
Он поднял серую лапку. Когти обхватили мои фаланги. Крепко, но без давления. Как рукопожатие.
— Вот так, — сказал я тихо. — Договорились.
Откинул щеколду и распахнул дверцу. Архимед вылетел из клетки, как пробка из бутылки шампанского.
— СВОБОДА ПОПУГАЮ! — белая молния прочертила дугу под потолком, заложила вираж вокруг лампы и с победным криком спикировала прямо на прилавок, приземлившись обеими лапами в миску с нарезанными кусочками.
— Помедленнее, — сказал я, подходя. — Ты не в последний раз жрёшь.
Но Архимед уже схватил кубик и с хрустом откусил половину. Хохолок стоял торчком — полный веер, жёлтый как подсолнух. Глаза блестели маниакальным счастьем.
Я щедро сдобрил порцию какаду золотистыми каплями нектара. Архимед схватил следующий кусочек. Надкусил.
На этот раз распушился не только хохолок, но и хвост — будто павлиний. Какаду моргнул третьим веком. Он выглядел так, словно увидел бога, и тот оказался тыквой.
— О-о-ох… — протянул Архимед полушёпотом. — Хорошо-о-о-о…
И набросился на остальные кубики с утроенной скоростью.