Страница 8 из 36
Глава 2 Виктор
Я не люблю сюрпризы, пустые разговоры и людей, которые драматизируют без пользы. Но больше всего я не люблю тот редкий вид хаоса, который вдруг проникает в тщательно выстроенную систему и начинает вести себя там как у себя дома. Обычно я такие вещи пресекаю быстро. Холодно. Эффективно. С минимальным количеством шума и максимальным результатом.
Проблема Агаты Громовой заключалась в том, что она не была хаосом в привычном смысле.
Она была угрозой куда неприятнее: живым фактором, который не укладывался в мой план и при этом подозрительно хорошо в него вписывался.
Когда я вышел из нотариальной конторы и сел в машину, первым желанием было попросить водителя ехать медленнее. Не потому, что я куда-то опаздывал. Наоборот. Потому что мне нужно было несколько минут тишины, чтобы понять, какого чёрта я только что сделал.
— В офис, — сказал я коротко.
— Да, Виктор Андреевич, — кивнул Сергей.
Машина тронулась. За окном город был серым, мокрым и раздражённо красивым той особенной столичной красотой, которая всегда как будто говорит тебе: «Да, я дорогой, сложный и временами невыносимый. Можешь восхищаться молча». В другой день я бы уже открыл планшет, просмотрел почту, сделал три звонка и успел мысленно уволить пару человек. Но сегодня вместо отчётов и цифр я видел светло-карие глаза женщины, которая смотрела на меня так, будто я одновременно мерзавец, психиатрическая ошибка и потенциальная налоговая проверка.
Честно говоря, она была не так уж неправа.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Запах хлеба и корицы.
Вот что меня раздражало больше всего.
Не её упрямство. Не язвительность. Не тот факт, что она не растаяла от перспективы решить все свои проблемы за один контракт. Нет. Меня раздражало, что я вообще запомнил, как она пахнет. Не духами — от них в приёмной было бы только легче. Нет, от неё пахло чем-то человеческим, тёплым и домашним. Будто она утром обнимала ребёнка, варила кашу, торопливо собиралась, бежала под дождём и всё равно принесла с собой в этот стерильный бумажный мир живую реальность. Хлеб. Корица. Тепло. Дом.
Я не любил дом как идею.
Дом — это место, где рано или поздно кто-то начинает требовать от тебя то, чего ты не обещал. Любви. Мягкости. Участия. Правильных слов. Терпения. У меня отлично получались деньги, решения, ответственность и контроль. С остальным мы давно расстались по взаимному согласию.
Телефон завибрировал. На экране высветилось: Отец.
Разумеется.
Я ответил не сразу. Дал ему пять гудков — маленькая, бесполезная форма внутреннего сопротивления. Андрей Викторович наверняка знал, что я смотрю на экран. Возможно, именно поэтому звонил так рано.
— Да, — сказал я.
— Ты был у нотариуса?
Вместо приветствия. Как всегда.
— Был.
— И?
— Работаю над вопросом.
— У тебя три месяца до тридцати семи, Виктор.
— Спасибо, я умею считать.
— Иногда не похоже.
Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в затемнённом стекле. Выражение лица было знакомым: спокойное раздражение человека, который слишком давно ведёт один и тот же разговор.
— Если ты позвонил, чтобы напомнить мне условия завещания, можешь не утруждаться.
— Я позвонил, чтобы понять, насколько серьёзно ты относишься к семейному бизнесу.
Я коротко усмехнулся.
Семейный бизнес. Какая уютная формулировка. Если бы кто-то написал историю нашей семьи для рекламного буклета, там наверняка были бы слова «традиции», «доверие», «наследие» и, возможно, «честность». В реальности под этими словами чаще всего скрывались контроль, холод, соревнование и привычка не говорить о важном напрямую, если можно превратить это в систему условий и взаимных обязательств.
Соболев Медикал был построен не на любви. Он был построен на воле, страхе проиграть и почти болезненной вере моего отца в то, что всё стоящее должно доставаться через давление. Видимо, поэтому даже завещание у него получилось с характером шантажа.
— Более чем серьёзно, — сказал я.
— Тогда женись.
— Гениально. А я-то думал, всё сложнее.
Он проигнорировал сарказм. Тоже как всегда.
— Ты сам довёл ситуацию до абсурда. Тридцать шесть лет. Ни брака, ни детей, ни намёка на нормальную семейную конструкцию. Как будто ты собираешься жить в стерильной лаборатории.
— Иногда это звучит привлекательнее, чем семейные обеды с тобой.
— Юмор — плохая замена наследнику.
Я почувствовал, как внутри медленно поднимается старая, привычная злость. Не яркая. Не горячая. Холодная, вычищенная до блеска, как хирургический инструмент.
— Тебе нужен не наследник, — сказал я. — Тебе нужна иллюстрация собственной правоты.
— Мне нужна стабильность. Империи не держатся на одиночках.
— Зато отлично держатся на тиранах, да?
Он помолчал. Я тоже. За окном мелькали мокрые фасады, редкие прохожие, кофейни, аптеки, город, которому было глубоко плевать на завещания, власть и семейные неврозы.
— Ты нашёл кандидатку? — спросил он наконец.
Я слишком поздно понял, что пауза выдала меня.
— Возможно.
— Что значит «возможно»?
— То и значит.
— Кто она?
— Женщина.
— Спасибо, сын. Уточнение бесценное.
— Всегда рад помочь.
Он шумно выдохнул. Я представил, как он стоит у окна в своём кабинете, держит телефон так, будто разговаривает не со мной, а с временной неэффективностью вселенной.
— Смотри не ошибись, — сказал он. — Мне не нужна авантюристка.
Перед глазами вдруг встало лицо Агаты в тот момент, когда она сказала Вере Павловне: «А заодно алкоголика с приступами ярости». Ни тени кокетства. Ни тени страха. Только усталость, гордость и ярость женщины, которую слишком долго пытались согнуть.
— Нет, — сказал я. — Она не авантюристка.
— Тогда кто?
Я помедлил. И ответил честно — возможно, честнее, чем собирался.
— Проблема.
Отец коротко усмехнулся.
— Иногда это лучше, чем пустышка. Действуй.
Он сбросил вызов первым. Тоже как всегда.
Я убрал телефон и несколько секунд смотрел на свои руки. Спокойные. Чистые. Уверенные. Руки человека, который умеет оперировать цифрами, контрактами, активами, кризисами. Не людьми. С людьми всё всегда грязнее.