Страница 6 из 36
— Агата, — произнесла она тем тоном, которым приличные женщины называют «грязью» на светском рауте. — Надеюсь, ты хотя бы не опоздала.
— И вам доброе утро, Вера Павловна.
— Доброе? Для кого как.
Я сжала зубы. Виктор молчал. И, что удивительно, не вмешивался. Просто стоял рядом, будто наблюдал за шахматной партией, в которой заранее просчитал несколько ходов.
— Где адвокат? — спросила я секретаря.
— К сожалению, задерживается, — пропищала она.
— Разумеется, — сказала Вера Павловна. — На тебя даже юристы не спешат тратить время.
— Удивительно, — отозвалась я. — А я думала, люди просто не любят утро, высокомерие и запах чужого превосходства.
Её лицо дрогнуло. Микроскопически, но я заметила. Вера Павловна не любила, когда ей отвечали. Особенно я.
— Всё шутишь, — сказала она. — Это пройдёт, когда ты наконец поймёшь, что игра окончена.
— Какая игра?
— Та, в которой ты изображаешь жертву.
Вот теперь внутри у меня действительно что-то оборвалось. Не красиво, не символично — просто лопнуло терпение, натянутое до предела.
— Жертву? — переспросила я. — Это вы сейчас серьёзно?
— Более чем. Мой сын умер, а ты очень быстро приспособилась жить дальше.
Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. В приёмной стало слишком тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавиатуре. А Виктор рядом словно ещё сильнее собрался, хотя внешне никак не изменился.
— Вы хотите обсудить это здесь? — спросила я.
— Почему нет? Ты же любишь зрителей.
— Нет, Вера Павловна. Зрителей любите вы. А я люблю, когда меня не обвиняют в чужой смерти.
Она холодно улыбнулась.
— Если бы ты лучше следила за мужем…
— Борис был взрослым человеком, — резко перебила я. — Он сам пил. Сам садился за руль. Сам разрушал всё, до чего дотягивался. И если вы решили, что сможете вечно делать из меня удобную виноватую, то зря.
Её глаза блеснули ледяным восторгом. Вот оно. Вот ради чего она и жила — чтобы довести, спровоцировать, заставить сорваться, а потом смотреть на твои развалины с видом морального победителя.
— Вот твоя благодарность, — сказала она негромко. — Мы дали тебе фамилию, дом, статус…
— А заодно алкоголика с приступами ярости, — сказала я.
Секретарь шумно втянула воздух. Вера Павловна побледнела так, что это почти можно было считать комплиментом.
— Ты…
— Я — та, кто больше не будет молчать, — сказала я. — И если вы ещё раз скажете мне, что я виновата в смерти Бориса, я отвечу так громко, что ваш маникюр растрескается.
На секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня сумкой. Или вызовет экзорциста. Но вместо этого она перевела взгляд на Виктора.
— А вы, простите, кто?
Он ответил раньше, чем я успела придумать хоть что-то.
— Тот, кто не советует вам говорить с моей женой в таком тоне.
Мир на секунду замер.
Я повернула голову к нему так резко, что чуть не вывихнула шею. Вера Павловна тоже замерла, и это было, пожалуй, лучшим подарком за весь мой месяц. Она посмотрела на меня. Потом на него. Потом снова на меня.
— Простите? — произнесла она с тем выражением, с каким люди обычно находят таракана в крем-брюле.
— Вы всё правильно услышали, — сказал Виктор спокойно. — Поэтому предлагаю завершить этот разговор в цивилизованных рамках.
Если бы в этот момент с потолка спустился цирковой медведь в галстуке, я бы удивилась не намного сильнее.
— Агата? — Вера Павловна прищурилась. — Что это за дешёвый спектакль?
— Поверьте, — сказала я, ещё не до конца понимая, что делаю, — дешёвые спектакли я не люблю.
Виктор едва заметно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Или интереса. Или оба варианта сразу, а мне от этого стало ещё опаснее дышать.
Вера Павловна выпрямилась.
— Значит, так, — сказала она. — Очень хорошо. Посмотрим, как этот цирк поможет тебе в суде.
— Обязательно посмотрим, — ответил Виктор.
Она развернулась так резко, что её пальто взметнулось, как знамя личной войны, и ушла к дверям кабинета нотариуса. Только каблуки застучали. Я стояла, чувствуя, как у меня дрожат руки — от ярости, унижения, облегчения и ещё какой-то дикой, неуместной смеси чувств, в которой было, к моему ужасу, облегчение от того, что кто-то наконец встал рядом, а не напротив.
— Вы совсем с ума сошли? — прошипела я, едва дверь за ней закрылась.
— Есть немного.
— Зачем вы это сказали?
— Чтобы она отступила.
— Она не отступит. Она теперь меня сожрёт.
— Нет, — сказал он. — Теперь она будет думать.
— Это хуже.
Он неожиданно усмехнулся.
— Не всегда.
Я смотрела на него и понимала, что должна уйти. Немедленно. Сейчас. Пока этот день окончательно не превратился в завязку романа, за который меня бы осудили все разумные подруги.
Но я не ушла.
Потому что, как это часто бывает с катастрофами, у катастрофы был очень убедительный голос.
— Почему вы это сделали? — спросила я уже тише.
Виктор на секунду замолчал.
— Потому что не люблю, когда сильных женщин загоняют в угол и называют это порядком.
Это было слишком хорошее предложение для такого человека. Слишком точная фраза. Слишком вовремя. Я сразу насторожилась ещё сильнее.
— Вас учили говорить вещи, после которых женщина должна растеряться?
— Нет. Я обычно говорю хуже.
— Охотно верю.
Из кабинета выглянула секретарь и пригласила Веру Павловну внутрь. Меня попросили подождать ещё десять минут. Прекрасно. Просто прекрасно. День, как видно, решил не останавливаться на достигнутом.
Я села обратно. Виктор остался стоять рядом, и от этого почему-то стало ещё труднее собраться.
— Я не приму решение сейчас, — сказала я.
— Я и не прошу сейчас.
— Но вы уверены, что приму потом.
— Да.
— С чего такая вера в человечество?
— С того, что у вас слишком умные глаза для бессмысленного героизма.
Я хотела ответить язвительно, но не успела: телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от няни.
Степан отказывается обедать, пока Кеше не сделают операцию. Я, кажется, проигрываю динозавру.
Я закрыла лицо ладонью.
— Что случилось? — спросил Виктор.
Я показала ему сообщение прежде, чем успела подумать, что делаю. Он прочитал. И вдруг сказал совершенно серьёзно:
— Если хотите, я пришлю водителя с ремкомплектом.
Я уставилась на него.
— Вы… что?