Страница 24 из 36
Глава 8 Виктор
Утро после “одной ночи” оказалось именно таким, как я и боялся.
Не неловким. Не хаотичным. Не даже слишком счастливым.
Хуже.
Правильным.
В этом и была проблема.
С ней всё оказалось слишком правильным — не в бытовом смысле, где люди совпадают в привычках и любят одинаковый кофе. А в том, страшном, редком смысле, когда рядом с человеком у тебя не срабатывают привычные системы защиты. Когда хочется остаться не потому, что удобно, а потому что уходить кажется бессмысленным. Когда чужая женщина в твоих объятиях вдруг перестаёт быть “женщиной по договору” и становится чем-то, от чего уже не отмахнуться деловым тоном.
Я проснулся раньше неё.
Свет в спальне был утренний, бледный, ещё неуверенный. Агата лежала рядом, на боку, уткнувшись лицом в подушку, с растрёпанными волосами и тем выражением абсолютной усталости, которое бывает только у людей, наконец-то провалившихся в настоящий сон. Без обороны. Без внутреннего караула. Без привычки просыпаться на каждый детский вздох.
Я смотрел на неё и понимал две вещи сразу.
Первая: мне не следовало этого хотеть. Совсем.
Вторая: уже поздно.
Я осторожно встал, чтобы не разбудить. Подобрал с пола рубашку, надел, вышел в коридор и только там позволил себе медленно выдохнуть. Ночью всё казалось проще. Ночью люди вообще склонны верить в временность того, что уже необратимо. Днём приходит ясность. А ясность — жестокая штука.
На кухне я нашёл кружку, кофе и тишину. Тишина здесь была другой, чем у меня дома. Не пустой. Насыщенной мелочами: рисунок на холодильнике, детская ложка в сушилке, коробка хлопьев, криво закрытый шкафчик, маленький носок под батареей. Следы жизни. Настоящей, не отполированной.
Я наливал кофе, когда зазвонил телефон.
Отец.
Конечно.
Я взял трубку не сразу. Смотрел на экран и чувствовал, как раздражение поднимается во мне слишком быстро. Будто организм уже понял то, что разум ещё пытался оформить: мне сейчас категорически не нужен этот голос.
— Да, — ответил я тихо.
— Вчера ты удивил меня, — сказал он без приветствия.
— Какая удача.
— Не ёрничай. Женщина интересная.
Я облокотился о столешницу и посмотрел в окно. За стеклом был обычный серый московский рассвет — без пафоса, без поэзии, просто новый день, который уже хотел от всех слишком многого.
— И?
— И если ты не идиот, держись за неё.
Я на секунду закрыл глаза.
Вот ведь ирония. Отец умел распознавать силу в людях. Проблема была в том, что после распознавания он обычно пытался подчинить её себе.
— Спасибо за неожиданно человеческий совет.
— Не обольщайся. Я говорю о деле. Такая жена закроет половину вопросов совета директоров.
И вот тут меня накрыло.
Резко. Холодно. Знакомо.
— Она не “такая жена”, — сказал я.
На том конце повисла короткая пауза.
— Значит, уже хуже, чем я думал, — заметил отец.
— Нет. Лучше.
— Виктор.
— Что?
— Не забывай, зачем ты это начал.
Я сжал телефон так, что костяшки побелели.
— А ты не забывай, что не все люди существуют как приложения к твоему наследию.
— Тогда не путай личное с полезным.
— Поздно.
Я сам не понял, что сказал это вслух.
Но когда сказал — уже не смог сделать вид, что имел в виду что-то другое.
Отец замолчал.
Потом произнёс очень ровно:
— Вот теперь ты действительно начал меня беспокоить.
Я отключился.
Просто потому, что если бы слушал ещё минуту, сказал бы что-то, о чём не принято говорить отцам даже в очень плохих семьях.
Кофе в кружке вдруг стал горьким.
Я стоял посреди чужой кухни, в чужой рубашке, с чужой жизнью, уже опасно близко придвинувшейся к моей, и понимал: всё изменилось ночью. Не из-за секса. Чёрт с ним, с сексом. Его можно списать на близость, усталость, сорванную оборону и всё остальное, что взрослые люди используют как оправдательный словарь.
Нет.
Всё изменилось из-за того, как она заснула после. Спокойно. Впервые, кажется, за очень долгое время. И как я лежал рядом, не желая ни уходить, ни думать, ни анализировать. Просто быть.
Это было совсем не в моих правилах.
За спиной послышались шаги.
Я обернулся.
Агата стояла в дверях кухни в моей рубашке — босая, сонная, с распущенными волосами и таким лицом, будто проснулась и сразу вспомнила про реальность. Это выражение я уже начинал узнавать: смесь стыда, настороженности и готовности в любую секунду натянуть броню обратно.
— Доброе утро, — сказала она осторожно.
— Пока неясно, — ответил я.
И, к моему облегчению, она всё-таки слабо улыбнулась.
— Хорошо. Значит, мир ещё не рухнул.
— Не уверен. Просто он пока в коридоре, снимает пальто.
Я подвинул ей кружку.
— Кофе.
— Спасибо.
Она села напротив. Мы молчали секунд десять. Достаточно долго, чтобы оба успели вспомнить ночь. Недостаточно, чтобы притвориться, будто ничего не было.
— Виктор…
— Не надо, — сказал я сразу.
Она подняла глаза.
— Что именно не надо?
— Говорить, что это ошибка, случайность, больше не повторится, и вообще давайте вернёмся к конструктивному формату.
— А если я как раз хотела сказать, что вы прекрасно варите кофе?
— Тогда я начну слишком хорошо думать о себе.
Она выдохнула, опуская взгляд в кружку.
— Я не жалею, — сказала тихо.
И вот эти три слова ударили сильнее, чем любой утренний скандал.
Я тоже не жалел.
И в этом была проблема.
— Я тоже, — ответил я.
Она кивнула. Потом посмотрела на меня уже иначе — внимательнее, тревожнее.
— Но я не знаю, что теперь с этим делать.
— Ничего, — сказал я. — Пока ничего. Не будем делать вид, что обязаны срочно определить всё на свете до завтрака.
— Звучит разумно.
— Иногда я умею.
— Редкий талант.
Вот так мы и сидели, делая вид, что держим ситуацию под контролем. Два взрослых человека, которые, кажется, уже понимали: контроль закончился где-то между её первым поцелуем и моим слишком честным “я знаю”.
Тишину разрезал детский крик из комнаты:
— Мама-а-а! Захар сказал, что Кеша не может спать на подушке, потому что он динозавр, а не аристократ!
Агата закрыла глаза.
— Всё. Сказка закончилась.
— Ненадолго, — сказал я.
Она посмотрела на меня.
И в её взгляде на секунду мелькнуло что-то такое, от чего у меня снова сбилось внутреннее равновесие.