Страница 23 из 36
— Я сказал правду, — произнёс он наконец.
Захар кивнул. Не улыбнулся. Не смягчился полностью. Но кивнул так, будто что-то у себя внутри всё-таки переставил.
Потом ушёл в комнату, а я закрыла за ним дверь и осталась с Виктором в узком коридоре, среди чужих ботинок, детской куртки с динозавром на рукаве и своей уже окончательно развалившейся выдержки.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.
— Вам не обязательно было это говорить, — сказала я тихо.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Он прислонился плечом к стене. Очень аккуратно. Будто тоже устал.
— Потому что я не люблю, когда при детях устраивают публичную казнь их матери.
Я сглотнула.
— Вы слишком хорошо умеете говорить правильные вещи.
— Обычно мне говорят обратное.
— Обычно у вас, видимо, странные собеседники.
Он коротко усмехнулся. И в этой усмешке было столько усталости, что я вдруг увидела в нём не только холодного владельца клиник, не только мужчину в дорогих часах и с ужасно удобной иронией, а живого человека. Тоже уставшего. Тоже злого. Тоже давно привыкшего держать мир за горло, чтобы тот не полез первым.
И вот это было самым опасным.
Потому что когда мужчина перестаёт быть функцией и становится человеком, всё сразу делается в разы сложнее.
— Хотите чаю? — спросила я неожиданно даже для самой себя.
Он посмотрел на меня так, будто вопрос сбил ему внутренние приборы.
— Сейчас?
— Нет, через три года, когда мы все уже окончательно испортим друг другу психику. Конечно, сейчас.
— Тогда хочу.
На кухне было тесно, жёлто и по-настоящему. Я поставила чайник, достала чашки и только тогда поняла, насколько дико всё выглядит со стороны. Ночь. Почти чужой мужчина у меня дома. После ресторана. После скандала. После фразы “её дети — мои дети”. После того, как я полвечера держалась на честном слове и помаде.
— У вас сахар? — спросил он, осматривая кухню.
— Это что, завуалированная попытка узнать, как я живу?
— Нет. Прямая.
— Тогда да. Но он обычно заканчивается в самый драматичный момент.
— Как и всё хорошее.
Я невольно усмехнулась.
Чайник закипел. Я разливала кипяток по кружкам и понимала, что больше не держусь. Снаружи — да. Внутри — нет. Внутри всё давно уже трещало, а сейчас просто дошло до последней тонкой перегородки.
— Агата, — сказал он негромко.
Я поставила чайник слишком резко.
— Что?
— Вы сейчас расплачетесь.
— Какая наблюдательность. Вам бы ещё диплом ясновидящего.
— Он мне не нужен. У вас руки дрожат.
Вот и всё.
Этого хватило.
Не громко. Не красиво. Не с театральной истерикой. Просто вдруг в какой-то момент я поняла, что больше не могу держать лицо, и села на стул, зажмурившись так сильно, будто это могло удержать всё остальное.
Слёзы пошли сразу. Молча. Горячо. Обидно. По-женски унизительно.
— Чёрт, — выдохнула я. — Я ненавижу это.
— Что именно?
— Всё. Её. Суд. Себя. Этот день. Рестораны. Богатых мужчин. Динозавров. Хотя динозавров чуть меньше.
Он не перебивал.
Я вытерла лицо ладонью и рассмеялась сквозь слёзы — звук получился совершенно жалкий.
— Простите. Это ужасно.
— Нет.
— Очень.
— Агата.
Я подняла на него глаза.
И впервые увидела в его лице не контроль, не иронию, не деловую собранность. Только чистую, сдержанную, почти злую нежность человека, который не любит бессилие и потому особенно тяжело переносит чужую боль.
— Идите сюда, — сказал он.
Всего три слова.
Господи. Как мало иногда нужно, чтобы сломаться окончательно.
Я встала и подошла к нему, сама не понимая, что делаю. Он обнял меня очень осторожно. Не как мужчина, уверенный в своём праве. Как человек, который заранее знает: если сейчас сделает хоть одно неверное движение, ему больше никогда не поверят.
Я уткнулась лбом ему в грудь и вдруг поняла, что пахнет он не роскошью и не властью, как я почему-то ожидала, а чем-то чистым, тёплым, почти домашним. Дерево. Кофе. Немного холода с улицы. И что-то ещё — его собственное.
— Я так устала, — сказала я совсем тихо.
— Я вижу.
— Я не могу больше быть сильной.
— Можете не быть. Хотя бы сейчас.
Вот тут я снова расплакалась.
Потому что это была самая страшная и самая прекрасная фраза, которую я слышала за последний год.
Мы стояли так, кажется, долго. Или секунду. Время в такие моменты вообще ведёт себя как пьяный родственник на свадьбе: то исчезает, то орёт, то лезет обниматься.
Потом я чуть отстранилась. Подняла голову. И увидела, что он смотрит на меня так, как мужчина не должен смотреть на женщину, если между ними якобы контракт, расчёт и здравый смысл.
Очень внимательно.
Очень тихо.
Очень по-настоящему.
Мне следовало отступить.
Сказать спасибо.
Умыться.
Пожелать спокойной ночи.
Закрыть дверь.
Сделать хоть что-нибудь разумное.
Вместо этого я сама поцеловала его.
Первой.
Потому что иногда женщина, слишком долго жившая на сухом пайке из тревоги, одиночества и выдержки, вдруг чувствует тепло — и тянется к нему раньше, чем успевает вспомнить, почему это опасно.
Он ответил сразу. Без жадности. Без торжества. С такой сдержанной, взрослой силой, что у меня подогнулись колени не от страсти даже, а от того, как бережно это было.
Когда мы всё-таки оторвались друг от друга, я дышала так, будто только что бежала. Или падала. Или делала и то и другое одновременно.
— Это… — начала я.
— Я знаю, — сказал он хрипло.
— Это только одна ночь.
Он смотрел мне в глаза долго. Слишком долго.
Потом кивнул.
— Хорошо. Одна.
И вот почему-то именно тогда я поняла, что мы оба врём.