Страница 2 из 36
Я перечитала сообщение дважды и ощутила то особое, ледяное бешенство, которое всегда приходило вместе с её именем. Удивительное качество — быть женщиной, которая даже через экран способна вызвать желание переехать на другой континент или начать подделывать документы.
Память её сына.
Как же она любила это выражение.
Будто память Бориса — это семейный сервиз, который я неаккуратно поставила на край стола. Будто только ей было больно. Будто только она имела право на скорбь, а я — нет. Будто она забыла, кто именно вытаскивал её сына из запоев, прятал от детей разбитые кружки, выслушивал извинения утром и молчание вечером. Будто любовь отменяет усталость, страх и облегчение.
Да, облегчение тоже.
Это было самым страшным, самым стыдным моим чувством после смерти Бориса, и я никому о нём не говорила. Даже себе не до конца признавалась. Я плакала на похоронах, плакала ночами, плакала в ванной, чтобы дети не видели, но где-то глубоко под этой болью лежало другое, почти неприличное чувство: теперь дома тихо. Никто не орёт. Никто не хлопает дверями. Никто не дышит перегаром мне в лицо. Никто не смотрит на Захара так, будто тот виноват в том, что существует.
А потом мне становилось стыдно за это облегчение, и я начинала любить Бориса заново — в памяти, в хороших кусках, в тех редких вечерах, когда он был весёлым, добрым и почти тем человеком, за которого я когда-то вышла замуж.
Человеческая душа вообще удивительно жадная штука. Умеет одновременно держаться за боль и за облегчение, за любовь и за обиду, за память и за желание всё забыть.
Я выключила телефон, чтобы не написать Вере Павловне что-нибудь уголовно наказуемое, и вернулась к лисе. Лиса стала ещё более подозрительной. Я дорисовала ей шарф, снежинки и выражение морды, с которым можно или вести детей в лес за чудесами, или заманивать инвесторов в финансовую пирамиду.
Когда часы показали без двадцати одиннадцать, я закрыла ноутбук и пошла проверять детей. Степан спал, обняв Кешу, которого я так и не успела починить. Захар лежал с книгой, в наушниках, и сделал вид, что не заметил меня. Я поправила плед на его ногах и уже собиралась уйти, когда он вдруг сказал, не поднимая глаз:
— Она опять что-то сделает?
Я остановилась.
— Кто?
Он фыркнул так, будто я только что продемонстрировала уровень интеллекта комнатного растения.
— Бабушка.
Я прислонилась к косяку. В полумраке комнаты Захар казался старше своих лет — не одиннадцать, а все пятнадцать. В этом возрасте мальчишки не должны так смотреть. Не должны так быстро взрослеть. Не должны уметь по выражению лица матери определять, сколько сегодня в доме тревоги по шкале от «всё плохо» до «беги, пока можешь».
— Не знаю, — честно сказала я. — Но я разберусь.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что мне приходится.
Он снял один наушник и наконец посмотрел на меня. Взгляд у него был точь-в-точь мой, когда я смотрела в зеркало по утрам: усталый, злой и чуть-чуть обречённый.
— Если она нас выгонит, мы куда?
Дети умеют задавать вопросы, от которых у взрослого человека внутри всё осыпается штукатуркой.
Я вошла в комнату, села на край его кровати и провела ладонью по его волосам. Он не отстранился, и это уже было почти победой.
— Не выгонит, — сказала я.
— А если выгонит?
— Тогда мы что-нибудь придумаем.
— Например?
Я хотела ответить уверенно, по-матерински, как пишут в хороших книгах. Что-нибудь вроде: я найду выход, я всегда найду выход, я не дам вас в обиду. Но правда заключалась в том, что я не знала. Совсем не знала. И хуже этого чувства, пожалуй, ничего не было.
— Например, снимем другое жильё, — сказала я. — Или временно поживём у тёти Нади.
— Я не хочу к тёте Наде. У неё кот смотрит как маньяк.
Несмотря ни на что, я улыбнулась.
— У маньяка Миши очень ранимая душа.
— У него глаза убийцы.
— Это потому, что ты пытался надеть на него галстук.
Захар всё-таки хмыкнул. Маленькая, почти незаметная трещина в его мрачности. Я уже собиралась уйти, когда он сказал тише:
— Мам, если что… я могу не ходить на робототехнику. И на физику дополнительную тоже. Это же деньги.
Вот тут мне стало по-настоящему трудно дышать.
Я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.
— Нет, — сказала я. — Даже не думай. Ты будешь ходить туда, куда хочешь. Понял?
— Но если денег нет…
— Это взрослые проблемы. Твоя задача — быть умным, ехидным и иногда хотя бы делать вид, что ты меня любишь.
— Это слишком много условий, — буркнул он, но глаза отвёл, чтобы я не увидела, как ему полегчало.
Я поцеловала его в лоб и вышла из комнаты, чувствуя, как сердце одновременно разжимается и сжимается снова.
Ночью я почти не спала. Мне снилось что-то вязкое, тревожное: длинный коридор, двери без ручек, Борис, который стоит в конце и молчит, а я не могу до него дойти, потому что пол под ногами превращается в воду. Утром я проснулась разбитой, как старая кружка после семейного праздника, собрала детей, накормила их, нашла Степану новую причину не надевать красную футболку, выслушала от Захара, что овсянка — это преступление против человечества, и всё это время чувствовала, как внутри медленно натягивается струна.
К нотариусу я ехала так, будто меня везли не в центр города, а сразу на публичную казнь. Погода была мерзкой: серое небо, мелкий дождь, лужи, в которых отражалась та самая московская весна, которая вроде бы уже пришла, но радоваться ей рано, потому что она всё равно похожа на похмелье.
В приёмной пахло кофе, бумагой и чужими проблемами. У нотариусов вообще всегда такой запах — смесь чужих наследств, разводов, долгов и надежд, которые обычно заканчиваются папкой с печатью. Я сидела на слишком жёстком стуле, сжимала сумку на коленях и старалась дышать ровно. Адвокат, которого обещали прислать, опаздывал. Вера Павловна пока не появилась, и это почему-то пугало ещё сильнее. От этой женщины я давно усвоила простое правило: если её не видно, это не значит, что её нет. Это значит, что она готовит эффектное появление.
Секретарь с идеальным пучком что-то печатала за стойкой. Часы на стене тикали с таким выражением, будто лично осуждали меня за всё сразу: за опоздание, за бедность, за неумение выбрать себе нормальную свекровь и, возможно, за плащ из масс-маркета.
Я достала телефон, чтобы проверить время, и увидела пропущенный от няни. Сердце дёрнулось. Я тут же перезвонила.