Страница 85 из 172
— Ох, дела у них… Вся жизнь в делах, — вздохнула соседка, подоткнула фартук и зашаркала обратно по коридору к своим кастрюлям. — Ложку-то деревянную возьми на полке, жестяной рот раздерешь!
Платонов снова запер дверь, поставил миску на край стола, даже не глянув на еду, и вытащил из-под подушки клеенчатый сверток.
Лезвие ножа сухо разрезало бечевку. Серая клеенка развернулась, осыпая колени мелкой рыжей ржавчиной, и на стол легли две вещи.
Первой был толстый блокнот в темно-синей сафьяновой обложке — стандартная трофейная немецкая полевая книжка комсостава вермахта с чистыми нелинованными листами из плотной бумаги верже.
А второй… Второй вещью оказался тяжелый серебряный портсигар с рельефным изображением прусского орла на крышке. Внутри портсигара, обернутые промасленной марлей, лежали три предмета: золотой перстень-печатка с вырезанным фамильным гербом (рука, держащая изогнутый палаш), тонкий латунный ключ с замысловатой бородкой и выбитым номером «40», и сложенная вчетверо топографическая карта окрестностей города Бреслау издания Генерального штаба РККА за сорок четвертый год.
Алексей медленно провел ладонью по сафьяновому переплету блокнота.
Раскрыл первую страницу. На пожелтевшем листе, выведенный фиолетовыми чернилами из трофейной авторучки, лежал неровный, нервный, но безошибочно узнаваемый почерк — тот самый, которым сам Алексей расписывался в зарплатных ведомостях на Петровке. Почерк настоящего Платонова.
'2 мая 1945 года. Окрестности Бреслау. Пригород Клейнбург.
Капитуляция неизбежна, гансы выбрасывают белые простыни целыми ротами. Комендатура коменданта крепости генерала Нихофа драпает на запад к американцам. Наш разведвзвод перехватил три штабных фургона с охраной из фельджандармерии у старой кирпичной кирхи. Немцы отстреливались до последнего патрона, положили сержанта Колесникова и двоих ездовых. Вскрыли ящики. Это не штабные документы. Это спецгруз силезского земельного музея и трех банковских хранилищ: золото в слитках, церковная утварь, ковчеги с мощами и три кованых сундука с орденскими знаками и екатерининским серебром. Такого богатства я в жизни не видал даже на картинках в Эрмитаже'.
Платонов перевернул страницу, чувствуя, как в висках начинает тяжело пульсировать кровь.
'4 мая 1945 года.
Капитан Ванин из комендантской роты предложил не сдавать все под опись особистам. Сказал: «Леша, после нас тут все равно тыловики пройдут, все растащат по генеральским дачам, а мы кровь проливали четыре года и с голым задом домой вернемся». Нас было четверо: я, Ванин, старшина Зубов и шофер Седых. Решили спрятать два малых сундука в подвале кирхи, под завалом из рухнувших перекрытий, пока саперы не начали разминирование. Опись составили в двух экземплярах. Один ключ от подвала остался у Ванина, второй — у меня. Зубов нервничает, глушит трофейный шнапс кружками, грозится дойти до маршала Конева, если его обделят. Чую, добром эта затея не кончится. Если СМЕРШ пронюхает — расстрел на месте без всякого трибунала'.
Следующая запись была датирована уже июлем сорок пятого, из госпиталя в Лигнице:
«Зубова нашли с проломленной головой в канаве у казарм. Списали на пьяную драку с поляками. Но я видел рану — били сзади, кастетом или обухом топора. Седых демобилизовался и уехал в Ростов. Мы с Ваниным договорились: молчать до особого сигнала. Сокровища лежат на месте, кирху законсервировали, там сейчас советский склад ГСМ. Никто ничего не докажет, если мы сами рты не раскроем. Но по ночам мне снится Колесников. Смотрит на меня мертвыми белыми глазами и спрашивает: „За что я лег под Бреслау, старлей? За поповское злато?“ Спрятал дневник и ключ в Москве, за плинтус. Пусть лежит. Если трону — сгорю».
Записи обрывались. Последние страницы блокнота были чистыми, лишь на форзаце химическим карандашом стояли четыре цифры и дата: «1951. Срок подошел».
Алексей закрыл блокнот.
В каморке стало так тихо, что слышно было, как за стеной тикают старые стенные ходики соседки.
Картина прояснилась с пугающей, безжалостной отчетливостью. Человек, в чье тело его забросила судьба, не был святым. Он был храбрым офицером, боевым разведчиком, прошедшим через мясорубку страшной войны, но в самом конце, в победном угаре мая сорок пятого, он споткнулся о проклятое немецкое золото. Споткнулся, испугался смершевской петли, спрятал концы в воду и попытался начать новую жизнь в милиции, наивно полагая, что время смоет следы.
Но соучастники не забыли.
Шесть лет прошло. Склад ГСМ в Польше могли расформировать, гарнизоны начали выводить, или кто-то из подельников отсидел свой срок и вернулся в столицу голодным, озлобленным волком. Они решили, что Платонов либо уже добрался до тайника, либо держит у себя главную часть добычи.
А тут еще записка в почтовом ящике.
«Жди гостей».
Алексей поднялся, подошел к зеркалу и посмотрел в свои глаза.
— Ну что, тезка, — тихо прошептал он своему отражению. — Спасибо за наследство. Мало мне было кремлевского мясника в Снегирях, теперь еще твои фронтовые скелеты из подвала полезли.
Сыщик аккуратно завернул блокнот, карту и серебряный портсигар обратно в клеенку, но прятать за плинтус не стал. Сунул сверток во внутренний карман куртки, туда, где холодную ткань грел штатный наган. Если в дом полезут гости — тайник вскроют в первую очередь. Документы должны быть при нем.
На столе остывали тети-пашины щи. Платонов заставил себя взять деревянную ложку, съел несколько обжигающих кислых ложек, механически пережевывая разваренную перловку, и натянул кепку.
Нужно было ехать на Петровку. В убойном отделе ждала текучка, отчеты по банде Жоржа Полундры и подготовка к праздничному дежурству. Но теперь каждый шаг по московским улицам приобретал совершенно иной привкус. Враг больше не прятался за кулисами Большого театра. Враг дышал в затылок из его собственной, не прожитой им фронтовой юности.