Страница 68 из 172
Они снова врубились в метель. Теперь «газик» шел увереннее, на третьей передаче, цепляясь цепями за днище глубокой борозды, пробитой тяжелым правительственным автомобилем. Впереди, за темной полосой смешанного леса, показались тусклые редкие огоньки поселка Снегири.
— Переезд открыт, шлагбаум занесло! — выкрикнул Громов, прильнув к щели в брезенте. — Проскакиваем станцию! Вера, куда теперь рулить?
— За водокачкой вправо, на старую грунтовку! — крикнула Шестакова, перегибаясь через спинку сиденья к майору. — Дорога пойдет через сосновый бор, вдоль оврага! Там раньше дачи старых большевиков были, а в самом тупике, у обрыва над речкой Маглушей — особняк фон Мекка!
Крид круто вывернул руль. «Газик» занесло, корма вильнула над глубоким кюветом, но майор расчетливым рывком газа выровнял машину и вогнал ее в узкий, темный проран между вековыми корабельными соснами.
Здесь ветер стих. В лесу стояла глухая, торжественная и зловещая тишина, нарушаемая лишь утробным рычанием мотора да сухим треском промерзших веток под колесами. Ветви сосен, согнувшиеся под тяжестью сугробов, хлестали по брезентовой крыше, сбивая снежные шапки на капот. Дорога петляла между пологими склонами лощины, спускаясь все глубже в темную чащу.
И вдруг на очередном повороте, за густыми зарослями заснеженного орешника, фары высветили темную неподвижную громаду.
Это был правительственный «ЗИС-110».
Лимузин стоял поперек дороги, наглухо застряв в полутораметровом перемете у кованых чугунных ворот усадьбы. Задние колеса были закопаны в снег до самых ступиц — водитель явно пытался вырваться задним ходом, сжег сцепление и бросил машину. Дверцы автомобиля были распахнуты настежь, ветровое стекло разбито, а салон тонул в темноте.
Крид заглушил двигатель за двадцать шагов до препятствия. В лесу мгновенно воцарилось безмолвие, такое плотное, что было слышно, как тяжело и хрипло дышит остывающий радиатор вездехода.
— Оружие к бою, — тихо, на самом низком регистре скомандовал майор, доставая из деревянной кобуры тяжелый маузер. — Фары погасить. Идем цепью.
Платонов бесшумно взвел затвор пистолета-пулемета ППС, перебросил ремень через плечо и первым выскользнул из машины. Ноги тонули в сугробе почти без звука.
Подойдя к брошенному лимузину, старлей заглянул в салон. На заднем диване валялся пустой шерстяной плед, на полу валялась разбитая ампула с мутным налетом на донышке и оброненная кем-то белая косынка с красным крестом. Возле переднего крыла на снегу темнели свежие, глубокие следы трех человек: тяжелые шаги в сапогах большого размера, легкие переступания женских ботиков и глубокие волочащиеся борозды — кого-то тащили волоком, придерживая под руки.
Следы вели прямо через распахнутую чугунную калитку вглубь запущенного липового парка, к темневшему среди сосен двухэтажному кирпичному флигелю.
Дом казался мертвым. Все окна первого этажа были наглухо закрыты тяжелыми дощатыми ставнями, обитыми полосовым железом. Но из полуподвального приямка, сквозь узкую щель вентиляционной отдушины, в морозный воздух пробивался тонкий, дрожащий луч желтого электрического света.
И вместе с этим лучом из-под земли донеслись глухие, размеренные звуки, от которых у Платонова внутри все заледенело.
Там, в глубине каменного подвала, мерно и отчетливо бил метроном, отсчитывая секунды чужой, угасающей жизни.
Метроном стучал сухо и монотонно, словно костяной палец в пустую жестяную банку.
Этот звук, пробивавшийся сквозь обледенелую решетку цокольного продуха, впивался в виски сильнее любого набата. Рядом с отдушиной из темного кирпича тянуло не просто сыростью старого фундамента, а густой, душной больничной смесью: парами серного эфира, уксусным духом проявителя и все той же въедливой, тошнотворной карболкой.
Майор Крид жестом остановил группу у кирпичного выступа террасы. В густой тени вековых сосен свет луны едва касался сугробов, но серые глаза начальника убойного вспыхивали в темноте фосфорическим, звериным блеском. Он наклонился к самому уху Платонова:
— В парадную дверь соваться бессмысленно, там дубовые задвижки в палец толщиной. Вход в операционную идет через ледник и котельную со двора. Громов, берешь Шестакову и перекрываешь черную лестницу у кухни. Если из дома полезет шофер или баба — валить под колено, без крика. Платонов — за мной.
— Живым брать, майор? — сипло шепнул Грач, перехватывая короткий автомат за ребристое цевье.
— Если получится, капитан. Но девчонка на столе в приоритете. Сорвется скальпель — списывать профессора по графе «попытка к бегству». Пошли.
Они скользнули вдоль заснеженного цоколя к приземистой дощатой пристройке, притулившейся к глухой стене флигеля. Массивная наклонная дверь погреба, обитая ржавой кровельной жестью, была лишь слегка притворена: поверх деревянной ручки лежала накинутая шерстяная тряпка, чтобы петли не скрипели на морозе.
Крид первым бесшумно шагнул на крутые каменные ступени, уходившие во тьму. Алексей следовал за ним шаг в шаг, держа ствол пистолета-пулемета стволом вниз и чувствуя, как холодное железо затвора холодит ладонь даже сквозь мокрую кожаную перчатку.
Внизу, за тяжелой войлочной занавесью, обнаружился низкий кирпичный коридор со сводчатым потолком. Пол здесь был выложен старой метлахской плиткой в черно-белую шашечку, а в нишах мерцали тусклые экраны электрических радиаторов, поддерживавших в подземелье ровное, душное тепло. Запах эфира здесь стоял такой плотный, что во рту моментально появился сладковатый привкус жженого сахара.
Из дальней полуоткрытой двери лился резкий, хирургически белый свет.
Платонов замер за косяком, осторожно заглянув внутрь.
Помещение представляло собой бывшую анатомическую лабораторию или малую операционную, оборудованную с царской роскошью и немецкой педантичностью. Стены до самого потолка были зашиты белым глазурованным кафелем, стыки которого залили сургучом для идеальной стерильности. Вдоль стен высились стеклянные шкафы Шмелева, забитые никелированными биксами, рядами пинцетов, кровоостанавливающих зажимов Кохера и стеклянными колбами с анатомическими срезами. Под мощным четырехрожковым бестеневым светильником, дававшим безжалостный, мертвенный свет, стоял массивный металлический операционный стол с педальным подъемом.
На столе лежала Майя.