Страница 64 из 172
Под потолком вспыхнула не обычная лампочка, а тусклый темно-рубиновый фонарь для проявления фотоматериалов. Подвал мгновенно залило зловещим, кровавым багровым светом, в котором тени предметов удлинились, превратившись в уродливые изломанные силуэты.
Вера Шестакова сделала шаг вперед и вдруг глухо, прерывисто вскрикнула, зажав рот ладонью в шерстяной перчатке.
Вся дальняя стена подвала — добрых десять метров кирпичной кладки — была сплошь затянута плотным черным сукном. А на сукне, в строгом, геометрическом порядке, рядами висели сотни фотоснимков.
Платонов подошел ближе, чувствуя, как морозная ярость стягивает виски стальным обручем.
Это была хроника охоты. Хроника методичной, хладнокровной и чудовищной слежки.
Снимки были сделаны профессиональной цейсовской оптикой с длинным фокусным расстоянием, позволявшим снимать человека с расстояния в сотню шагов так четко, что видны были даже ресницы. На десятках отпечатков мелькали темные силуэты Большого театра, заснеженные скверы, трамвайные остановки на Пушкинской площади и переулки Арбата.
Первый сектор на стене был посвящен Нине Розановой. Вот девушка выходит из служебного подъезда, кутаясь в пальто. Вот покупает пирожок у лоточницы на Неглинной. Вот смеется, глядя на витрину Мосторга. А дальше… дальше шли снимки, сделанные той же ночью в Нескучном саду. Тело на деревянной скамейке, подсвеченное магниевой вспышкой с трех разных ракурсов. Сложенные на груди руки. И крупный план — аккуратно оголенный висок со срезанной прядью волос.
Второй сектор — студентка Тамара Селезнева. Те же кадры: выход из училища, дорожка к Новодевичьему монастырю, и финальный, леденящий кровь снимок застывшей на парапете покойницы с раскрытыми остекленевшими глазами.
— Матерь божья… — сипло, сдавленно выдохнул Грач, и ствол его карабина задрожал. — Он же… он же их фотографировал перед тем, как уйти! Он любовался ими, гад!
— Не просто любовался, — Платонов посветил фонарем на массивную стеклянную витрину-шкаф, стоявший у цинкового стола.
За полированным стеклом, на бархатных подставках для анатомических препаратов, стояли три герметичные стеклянные колбы с притертыми пробками. Внутри каждой, залитая чистейшим глицерином, покоилась аккуратно расправленная прядь девичьих волос, перевязанная тонкой черной шелковой лентой. На каждой колбе белела наклейка с каллиграфической надписью фиолетовыми чернилами: дата, инициалы и группа крови жертвы.
Три колбы. Две были полными. А третья — заготовленная для Кати Лавровой из Сокольников — оставалась пустой, сиротливо зияя прозрачным стеклом.
Рядом, на эмалированном медицинском лотке, лежали те самые предметы, о которых говорила балерина: три отточенных до бритвенной остроты скальпеля с костяными ручками, моток тончайшей струны и большая банка из темного стекла с надписью «Хлорэтил для общего наркоза».
Вера Николаевна стояла неподвижно, лицо ее в рубиновом свете казалось мертвенно-серым, а пальцы судорожно впились в край цинкового стола:
— Все сходится… Боже мой, Платонов, вы были правы во всем. От первого до последнего слова. Это Заславский. Неопровержимые вещественные доказательства. Здесь хватит на три расстрельные статьи без всякого суда.
— Глядите сюда, сыщики! — внезапно позвал Громов, свесившись над столом в дальнем углу фотолаборатории. — Тут еще одна секция!
Алексей и Вера шагнули вглубь подвала.
В самом центре черного сукна, под отдельным латунным бра, находился центральный алтарь безумного профессора.
Там висели десятки фотографий Майи.
Майя на сцене в роли Авроры. Майя у балетного станка, запрокинувшая голову в изнеможении. Майя на Театральной площади у колонн Большого театра… И последний снимок, от которого у Алексея бешено заколотилось сердце.
Фотография была сделана позавчера вечером, через морозное стекло кондитерской на улице Горького. В кадре была Майя, доверчиво державшая за руку офицера в шинели с погонами старшего лейтенанта МУРа. Заславский вел их обоих. Он знал лицо Платонова, знал каждый его шаг и выжидал момента для последнего удара.
Но самое страшное лежало прямо под снимками на конторском бюро.
Там лежала раскрытая записная книжка в сафьяновом переплете с тиснением «Санупр Кремля». На плотной кремовой странице рукой профессора, тем самым каноническим петербургским почерком с наклоном в семьдесят градусов, было выведено расписание на сегодняшнюю ночь:
«Октябрь, 24. Партия завершается. Финал требует тишины и уединения, недоступных в столице. Сестра милосердия Варвара предупреждена. Подготовить операционную в Снегирях. Доставка объекта — служебным транспортом после вечернего прогона под предлогом срочной иммобилизации поврежденного сустава. Последний аккорд чистого совершенства».
— Снегири… — прочитала Вера сдавленным, прерывающимся шепотом. — Волоколамское направление. У него там загородная дача, переданная совмином в сорок шестом году.
Алексей замер, и страшная, леденящая догадка пробила его сознание, словно разрывной патрон.
«Доставка объекта… после вечернего прогона…»
Он же оставил Майю в своей комнате в Малом Казенном переулке! Он оставил ее одну, уверенный, что за глухой железной дверью ей ничто не угрожает. Но профессор знал ее адрес, знал театр, а главное — имел в руках фальшивый повод, против которого неопытная, запуганная девочка с больной ногой не смогла бы устоять! Если Заславский или его доверенные люди явились туда под видом консилиума от Липкина…
— Быстро в машину! — рявкнул Платонов так, что зазвенели стеклянные колбы на столе.
Сыщик схватил сафьяновый блокнот, сгреб в карман банку с волосами и кинулся к каменной лестнице, перепрыгивая через три ступени.
— На Покровку⁈ — задыхаясь на бегу, крикнул Грач, спотыкаясь о порог.
— На Петровку! — на ходу бросил опер, вылетая в морозную тьму барского сада. — Поднять оперативную группу, запросить волоколамский пикет и проверить дежурную сводку по моему переулку! Если он добрался до нее раньше нас — я этого упыря на куски разорву голыми руками!
Снег летел в лицо колючими иглами. Время, отмеренное трибуналом и судьбой, сгорело без остатка. Охота на ночного закройщика перешла в свой последний, смертельный эндшпиль.