Страница 53 из 172
Сыщики спустились по темной гранитной лестнице министерства на морозную улицу. Метель над Москвой улеглась, уступив место звенящей, кристальной стуже. Время, отпущенное городским комитетом партии, таяло с каждой минутой, а впереди перед группой Платонова вырастала глухая, неприступная стена номенклатурного могущества, за которой укрывался самый страшный и расчетливый хищник послевоенной столицы.
В коридорах третьего этажа на Петровке стояла непривычная, какая-то кладбищенская тишина. Обычно здесь всегда что-то громыхало: стучали пишущие машинки в канцелярии, дежурные орали в телефонные трубки, конвоиры переругивались на лестничных клетках, выводя задержанных на допрос. Сейчас же опера и следователи жались по стеночкам, курили в кулак у закрытых дверей и говорили исключительно шепотом, испуганно косясь на парадную лестницу.
Возле четвертого кабинета застыли двое рослых бойцов отдельного батальона комендатуры в темно-синих шинелях с малиновыми петлицами и ярко-васильковыми околышами фуражек. Безупречно начищенные яловые сапоги, скрипучие новенькие портупеи и новенькие карабины с примкнутыми гранеными штыками за плечами — гости с Лубянки объявились без предупреждения.
Костя Громов, поднимавшийся следом за Платоновым и Верой, при виде васильковых фуражек мгновенно помрачнел, сплюнул через губу и тихо процедил сквозь зубы:
— Ну все, приплыли к пристани, тушите свет, сливайте воду. Чекисты пожаловали. Если эти орлы на порог встали — значит, наше дело сейчас аккуратно завернут в газетку «Правда», перевяжут бечевкой и унесут в свои подвалы. А нас за компанию потаскают по спецкабинетам с вопросиками, почему это советские милиционеры вместо классовой бдительности буржуазную заразу разводят.
— Помолчите, Громов, — одернула его Вера Николаевна, хотя сама заметно побледнела и крепче прижала к груди кожаную папку с материалами из архива Минздрава. — Наше следствие идет в рамках закона под надзором городской прокуратуры. Никакое другое ведомство не имеет права изымать производство без личного распоряжения Генерального прокурора Союза.
— Вы это им в лицо скажите, Верочка, они посмеются, — криво усмехнулся Грач. — У них на каждый закон своя инструкция за тремя нулями припасена.
Один из часовых молча, без единого слова перегородил проход прикладом карабина. Но Шестакова лишь холодно вскинула подбородок, распахнула свое прокурорское удостоверение прямо перед носом конвоира и с ледяным спокойствием отчеканила:
— Младший юрист Шестакова, процессуальный руководитель следственной группы. Руки опустите, сержант, иначе через пять минут пойдете под арест за препятствование законным действиям следствия.
Боец растерянно моргнул, покосился на напарника и нехотя убрал оружие. Платонов первым толкнул дубовую дверь.
В кабинете было накурено до рези в глазах, но пахло не привычной дешевой махоркой или едким «Беломором», а тонким, сладковатым и дорогим табаком «Герцеговина Флор». За столом следователя, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, сидел незнакомец.
Это был мужчина лет сорока пяти в безукоризненно сшитом закрытом френче цвета маренго со знаками различия подполковника государственной безопасности. Худощавое, гладко выбритое до синевы лицо, аккуратный косой пробор на темно-русых волосах и тонкие, словно бескровные губы придавали чекисту сходство с заграничным дипломатом или университетским экзаменатором. Рядом с ним, на краешке стула, тоскливо и потно ерзал полковник Дронов, сжимая в пудовых кулаках скомканный носовой платок, а у стены навытяжку застыл молодой капитан госбезопасности с объемистым кожаным портфелем под мышкой.
При появлении вошедших подполковник даже не шелохнулся, лишь медленно выпустил под потолок ровное сизое колечко дыма и смерил троицу ленивым, пронизывающим взглядом светлых водянистых глаз.
— А вот и наши знаменитые следопыты, — голос чекиста оказался мягким, бархатным, с легкой вкрадчивой хрипотцой, от которой по спине невольно пробегал неприятный холодок. — Наслышан, товарищи. Много наслышан. Подполковник Бородин, Второе главное управление Министерства государственной безопасности СССР. Прошу садиться. Хотя нет, стойте, разговор у нас получится не слишком долгим.
Дронов тяжело кашлянул в кулак, торопливо вставив свое слово:
— Вот, товарищ подполковник, знакомьтесь. Старший лейтенант Платонов, оперуполномоченный убойного отдела. Шестакова — из районной прокуратуры, надзирает. А капитан Громов при них на подхвате. Я же вам докладывал: ребята фронтовые, рьяные, но из-за недостатка политической грамотности занесло их не в ту степь.
Бородин слегка повел тонкой ладонью, и полковник милиции мгновенно замолчал, словно ему перекрыли кислород.
Чекист затушил папиросу в массивной чугунной пепельнице, неторопливо поправил серебряные запонки на манжетах и открыл лежавшую перед ним картонную папку с красной диагональной полосой:
— Мы внимательно ознакомились с вашими, с позволения сказать, теоретическими изысканиями, старший лейтенант. И с протоколом утреннего совещания у товарища Дронова, и с записками вашей следственной части. Скажу прямо, Платонов: вы меня удивили. Человек с боевыми орденами, бывший войсковой разведчик — и вдруг занимаетесь неприкрытым идеологическим вредительством в стенах Московского уголовного розыска.
— Не припомню, чтобы раскрытие умышленных убийств советских гражданок считалось вредительством, товарищ подполковник, — совершенно спокойно отозвался Алексей, не тронувшись с места и глядя чекисту прямо в зрачки.
Бровь Бородина чуть приподнялась. В кабинете повисла звенящая, опасная тишина, в которой даже дыхание Дронова казалось чересчур громким.
— Раскрытие преступлений — святая обязанность милиции, — наставительно произнес подполковник госбезопасности, постукивая длинным ногтем по зеленому сукну. — Но то, чем занимаетесь вы — это не розыск. Это попытка протащить в советскую криминалистику буржуазную лженауку самого низкого пошиба. Какие-то «психологические портреты», «анатомия зверя», рассуждения о сексуальных комплексах и маниакальных ритуалах… Вы что себе позволяете, старший лейтенант? Вы всерьез полагаете, что в столице социалистического государства, накануне великого всенародного праздника, советский гражданин может душить артисток ради срезания волос? Вы где живете — в Чикаго времен сухого закона или в Москве тысяча девятьсот пятьдесят первого года?