Страница 52 из 172
— Ни в чем, товарищ полковник, — мягко, но твердо перебил его Платонов, присаживаясь напротив. — Идет проверка каналов утечки строго учетных медикаментов особой группы «А» и хирургического инструментария госпитального типа. Нас интересуют только те специалисты высшей квалификации, кто проходил службу в эвакогоспиталях первого эшелона, имел контузии головного мозга и по состоянию здоровья или специальным заданиям отсутствовал в столице в период с осени сорок седьмого по текущий год.
Гинзбург внимательно посмотрел на Алексея поверх стекол, помолчал пару секунд, оценивая непреклонное выражение лица старлея, и принялся за работу.
Шкафы скрипели, карточки шелестели под пальцами старого кадровика, словно сухие листья. Постепенно из сотен фамилий круг начал сужаться, отсекая невиновных.
Один заслуженный хирург в сорок восьмом находился в Москве и ежедневно оперировал в Боткинской — отпал. Второй, академический консультант по грудной хирургии, перенес тяжелейший инсульт и с трудом владел правой рукой — отпал, таким пальцам шелковый шнур не подчинится. Третий уехал преподавать в Киевский мединститут и вернулся лишь в прошлом месяце, не имея отношения к Большому театру.
К исходу третьего часа на столе остались лежать всего три личных дела.
— Вот эта тройка укладывается в ваши рамки почти безупречно, — Гинзбург пододвинул папки сыщикам, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Первый — доцент кафедры топографической анатомии Сеченовского института Борис Эммануилович Штерн. На фронте был начальником хирургического отделения полевого подвижного госпиталя. В сорок третьем под Курском попал под бомбежку, получил тяжелейшую закрытую черепно-мозговую травму с поражением слухового нерва. В сорок седьмом году был направлен в советскую оккупационную зону в Германии, возглавлял хирургическую клинику в Потсдаме. Вернулся в Москву в мае этого года. Живет один в трехкомнатной квартире на Пятницкой, холост. Консультирует балетную труппу филиала Большого театра по вопросам травм связочного аппарата.
— Штерн… — пробормотал Грач, разглядывая фото сухощавого мужчины с умными, глубоко посаженными глазами и щегольскими усиками. — Подходит, чертяка. И Потсдам, и контузия, и балет под боком. А второй кто?
— Второй — полковник медицинской службы в отставке Лев Николаевич Оболенский, ведущий консультант госпиталя Бурденко, — продолжил кадровик. — С сорок седьмого по пятидесятый год находился в закрытом военном санатории в Крыму, долечивал последствия ранения в позвоночник и тяжелый посттравматический невроз. Имеет неограниченный доступ к спецхрану морфина и кураре. Живет в собственном бревенчатом особняке в Серебряном Бору, ведет затворнический образ жизни, из дома выезжает редко, только на персональные консилиумы.
Вера Николаевна тем временем уже открыла третью папку, затянутую широкой шелковой лентой, и замерла, вчитываясь в титульный лист. Дыхание девушки на мгновение перехватило.
— А третий, товарищ Гинзбург? — спросила она, и в ее голосе прозвучало странное напряжение.
— Третий — профессор Арнольд Моисеевич Заславский, — старый полковник осторожно снял очки и протер их фланелевым лоскутом. — Фигура исключительного масштаба. Главный хирург-консультант Санитарного управления Кремля, член-корреспондент Академии медицинских наук, личный врач многих видных деятелей партии и искусства. Всю войну провел на передовой, был главным хирургом 3-й ударной армии, брал Берлин. В октябре сорок седьмого года специальным решением правительства был откомандирован на закрытый объект Министерства обороны на Урале — курировал медико-биологическое обеспечение атомного проекта. Вернулся в столицу ровно четыре месяца назад, в июле пятьдесят первого. Проживает на Знаменке, в старинном двухэтажном особняке, переданном ему в личное пользование по постановлению Совета Министров. Жена и дочь погибли в Минске в сорок первом в гетто. Одинок. Страдает периодическими приступами тяжелейшей бессонницы и мигренями, возникшими после контузии при штурме Зееловских высот.
Платонов придвинул к себе дело Заславского. С фотографии на него смотрело породистое, худощавое лицо пожилого человека с высоким чистым лбом, коротко подстриженными седыми волосами и невероятно тяжелым, глубоким, пронизывающим взглядом темных глаз. На снимке профессор был запечатлен в безупречно сидящем темно-сером драповом пальто с широким воротником из черного бобра.
В графе «Общественная деятельность» мелким каллиграфическим почерком значилось: «Председатель художественно-попечительского совета хореографического училища при Государственном академическом Большом театре Союза ССР. Осуществляет научный надзор за физическим состоянием ведущих солисток балета».
— Бобровый воротник, — негромко, чеканя каждое слово, произнес Алексей, поднимая глаза на Шестакову. — И училище, и Большой, и отдельный особняк на Знаменке, где толстые стены и никаких любопытных соседей по коммуналке.
— И перерыв на четыре года, — добавила Вера, бледнея. — Урал, закрытый номерной город. Там балерин не было. Там были только колючая проволока, охрана госбезопасности и урановые котлы. Зверь сидел в клетке государственной тайны, пока его не вернули обратно в Москву.
Грач нервно забарабанил пальцами по столу, оглядываясь на двери:
— Слышь, Леха… Ты понимаешь, на кого мы сейчас замахнулись? Заславский кремлевских шишек на столе режет! Его сам Берия знает в лицо, он министрам аппендициты вырезает! Если мы с этой папкой к Дронову сунемся, он нас прямо в кабинете под караул посадит за клевету на советского академика!
— Мы не пойдем к Дронову, — отрезал Платонов, захлопывая папку и возвращая ее кадровику. — У нас остался всего один день. И сейчас мы поедем на Знаменку. Не арестовывать, не устраивать засаду. Мы посмотрим, как живет товарищ профессор, чем пахнет в его парадном и куда выходят окна его кабинета.
— Товарищи офицеры, — старый полковник Гинзбург поднялся, забирая скоросшиватели трясущимися руками, и посмотрел на сыщиков с неприкрытым страхом во влажных глазах. — Я вам этих дел не показывал. Вы их не видели. Если этот разговор выйдет за пределы этой комнаты до официальных обвинений, меня расстреляют в подвале за разглашение государственной тайны первой категории.
— Будьте спокойны, полковник, — тихо произнесла Вера, застегивая пальто. — Прокуратура умеет хранить тайны. Но еще лучше мы умеем защищать живых от мертвецов.