Страница 48 из 172
— Ты бритвами что делал, Гусев? — негромко спросил старлей, глядя парню прямо в переносицу. — Только говори правду, Семен. Соври хоть слово — лично сдам тебя конвойной команде по двадцать восьмой статье за соучастие в убийстве двух комсомолок.
Слово «убийство» подействовало на осветителя, словно удар дубиной по голове. Глаза парня полезли на лоб, челюсть отвисла, а лицо приобрело землистый оттенок сырой глины:
— Каких комсомолок⁈ Какое убийство⁈ Дяденька опер, вы чего, с ума посходили⁈ Я ж никого пальцем не тронул! Я ж мухи в жизни не обидел! Бритвами я сургуч с пробок срезал! На бочках со спиртом пломбы свинцовые и печати сургучные стоят, если топором ковырять — сразу видно, что вскрывали! А я тоненько, лезвием подрезал, спирт трубочкой от капельницы отсасывал, а потом назад воском заплавлял и затирал сажей!
В кабинете повисла тяжелая, неловкая тишина.
Вера Николаевна медленно опустила руку с пером на край стола. Грач замер с открытым ртом, растерянно переводя взгляд с бритв на пузатую бутыль со спиртом:
— Погоди… Какой сургуч? На кой ляд тебе спирт в театре?
— Так для софитов же! — запричитал парень, чувствуя, что смертная петля вроде бы отступает, уступая место обычной уголовке. — У нас на главной сцене двадцать четыре прожектора системы «Линза Френеля» стоят! По инструкции стекла и зеркальные отражатели положено протирать исключительно чистым авиационным спиртом-ректификатом, чтоб копоти не оставалось! Нам завхоз раз в неделю выдает по две четверти под роспись в амбарной книге! Ну мужики из бригады и придумали: полбутылки на зеркала пускать, а полторы — сливать на сторону. На Трубной площади у пивного ларька извозчики и шоферы за литр спирта по сорок рублей отваливают, как с куста! Я сегодня свою долю понес сдавать… Вот те крест, граждане начальники! Никаких баб я не трогал! Я только спирт тырил!
Костя медленно, шумно выпустил воздух сквозь зубы, сорвал с носа пластырь и в сердцах со всей дури саданул кулаком по дубовому шкафу с уголовными делами. Шкаф жалобно скрипнул.
— Твою же дивизию… — прохрипел разведчик, хватаясь за ушибленную руку. — Слесарь… Растратчик сопливый! Несуны проклятые, всю душу из меня вытрясли! А я-то думал — всё, взяли гада, завтра дырку под орден на кителе сверлить буду!
— Орден вам за это точно не дадут, капитан Громов, — устало вздохнула Вера Николаевна, убирая чистый бланк протокола допроса обратно в папку. — А вот по указу от четвертого июня за хищение социалистической собственности гражданин Гусев лет на семь в лагеря поедет вполне уверенно. Вызывайте дежурного по управлению, пусть оформляет кражу по линии ОБХСС.
Семена Гусева, всхлипывающего от облегчения, что его не расстреляют за душегубство, увели двое дежурных милиционеров.
На столе остались сиротливо лежать черные бритвы и бутыль со спиртом, распространявшая вокруг себя терпкий казенный запах. Настенные круглые часы над дверью щелкнули, передвигая стрелку: было уже почти девять вечера. Из семидесяти двух часов, отпущенных полковником Дроновым, бездарно сгорели почти целые сутки.
Платонов подошел к Косте, молча похлопал поникшего напарника по плечу и пододвинул к нему стакан с остывшим чаем:
— Не вешай нос, Грач. Отрицательный результат — тоже результат. По крайней мере, мы теперь точно знаем, что среди монтёров и технической обслуги театра нашего клиента нет. Мелкая шпана там ворует казенное добро, но на большее у них кишка тонка.
— Да плевать мне на монтёров, Леха! — с горечью выдохнул Громов, отхлебнув темную жижу из стакана. — Время уходит! Завтра утром Дронов на ковер вызовет, спросит: «Где убийца, старлей?». А мы ему что покажем? Бутылку ворованного ректификата и сопливого пацана из осветительского цеха? Нас же с говном сожрут, понимаешь ты это⁈
— Понимаю, — ровно ответил Алексей, доставая из кармана папиросу и разминая гильзу пальцами. — Но пороть горячку и хватать первого встречного с бритвой в кармане мы больше не будем. Мы потеряли полдня на ложный след. Значит, возвращаемся к исходной точке. Завтра с утра берем архивы Четвертого управления и военного госпиталя Бурденко. Всех хирургов с бобровыми воротниками вывернем наизнанку.
Договорить старлей не успел.
Дверь кабинета с грохотом распахнулась, чуть не сорвавшись с петель. На пороге стоял запыхавшийся дежурный по управлению майор Тарасов. Фуражка старого опера сбилась на затылок, китель был расстегнут, а в руке он судорожно сжимал влажный от пота листок телефонной телефонограммы.
— Платонов! Шестакова! — хрипло гаркнул майор, переводя дыхание. — Бросайте свои бумажки! Десять минут назад из Сокольников сигнал прошел! Нападение в парке, на третьем Лучевом просеке!
Вера мгновенно вскочила из-за стола, опрокинув баночку с чернилами, но даже не взглянула на расплывающееся фиолетовое пятно:
— Убита⁈
— Живая! — выкрикнул Тарасов, утирая пот со лба. — Случайный прохожий с собакой спугнул гада, тот в чащу сиганул! Девчонка без памяти, но дышит! «Скорая» из Бахрушинской уже на месте, туда же наряд из райотдела помчался! Живо в машину, орлы, она заговорить может в любую минуту!
Платонов и Грач сорвались с мест одновременно, на ходу выхватывая шинели с вешалки. Ложный след остался позади — зверь совершил первую ошибку, оставив за собой живого свидетеля, и этот шанс упустить было нельзя.
Служебная полуторка с включенной сиреной неслась сквозь ночную Москву, вздымая за собой вихри снежной крупы. Водитель остервенело жал на клаксон, распугивая редкие снегоуборочные грузовики на Стромынке, а в кузове под брезентом от каждого резкого виража гремели запасные канистры и ящики с инструментом.
Третий Лучевой просек в Сокольниках тонул в вековой, глухой темноте. Вековые сосны, отяжелевшие от налипшего сырого снега, смыкались над головой густым шатром, превращая просеку в темный коридор. В полукилометре от центрального круга дорогу перегораживала санитарная «летучка» ГАЗ-55 с тускло светящимся красным крестом на матовом стекле фонаря, а вокруг нее плясали желтые лучи аккумуляторных фонарей милицейского наряда.
Платонов спрыгнул на укатанный снег первым, едва машина затормозила. Студеный воздух, напоенный смолистым сосновым духом и металлическим запахом бензиновой гари, мгновенно выстудил шинель.
— Где пострадавшая? — на ходу бросил Алексей подбежавшему сержанту в овчинном постовом тулупе.