Страница 47 из 172
Глава 10
Мокрый сумеречный снег тяжелыми хлопьями валил на Театральный проезд, превращая мостовую в рыжеватое месиво под колесами редких троллейбусов. За тяжелыми портьерами Большого гремела вечерняя оркестровая репетиция: глухие удары литавр и тревожный вой валторн долетали даже в темный проулок за декорационными сараями, где в сугробах по колено мерз капитан Громов.
Костя дежурил у пожарной лестницы уже четвертый час. Скулы ломило от промозглого ветра, разбитый нос ныл и пульсировал, а единственным развлечением оставалось разглядывание выбитых из пачек папиросных окурков в снегу. Капитан был зол как черт: кабинетная теория Платонова про профессоров и отдельное жилье казалась разведчику слишком заумной, а время, отмеренное полковником Дроновым, утекало сквозь пальцы, словно вешняя вода.
И вдруг в узком проходе между складом бутафории и котельной мелькнула приземистая фигура.
Человек двигался торопливо, воровским шагом прижимаясь к кирпичной кладке и поминутно оглядываясь через плечо. На нем была надета засаленная стеганая куртка-москвичка, драный заячий треух, завязанный одним ухом назад, а под мышкой подозрительный субъект бережно прижимал пузатый продолговатый сверток, укутанный в кусок грубой дерюги.
Грач мгновенно подобрался, позабыв про ноющие кости. Выждав, пока незнакомец поравняется с штабелем фанерных щитов, разведчик бесшумно шагнул из темноты, перекрывая дорогу к Неглинной:
— Куда лыжи навострил, сокол? А ну замри, пока я тебе второе ухо к шапке не пришил!
Парень в москвичке от неожиданности тонко взвизгнул, выронил сверток в сугроб и попытался сигануть через чугунную ограду во двор. Но уйти от фронтового разведчика по мокрому снегу было затеей пустой: Костя в два прыжка настиг беглеца, ухватил за засаленный воротник и с размаху припечатал носом в промерзшие доски забора.
— Пусти, дяденька! За что⁈ — заверещал задержанный, бессмысленно колотя валенками по брусчатке. — Свои мы, театральные!
— Я тебе покажу «свои», упырь подвальный! — Громов ловко завернул парню руку за спину, защелкнул браслет наручников и второй рукой пошарил по глубоким карманам его куртки.
Пальцы капитана нащупали что-то твердое, узкое и холодное. Костя рванул полу куртки и выдернул на свет длинный чехол из потертой черной кожи. Щелкнула ветхая застежка, и в свете тусклого дежурного фонаря блеснули три полированных лезвия: набор немецких опасных бритв золингеновской стали с костяными ручками. Острейшие, правленые на ремне клинки тонко звякнули в ночной тишине.
Грач аж крякнул от яростного восторга, сплюнув табачную крошку на снег:
— Попался, гад… Вот они, бритвы твои заветные! Сам пришел, прямо в лапы!
Подхватив обмякшего от ужаса парня под мышку и подобрав из сугроба брошенный сверток, капитан потащил добычу к углу, где дежурила машина.
Через двадцать минут в четвертом следственном кабинете на Петровке стоял такой звон, словно в посудной лавке опрокинули стеллаж с графинами.
Громов с победным грохотом швырнул кожаный футляр прямо на зеленое сукно стола перед Платоновым и Верой. Следом на сукно с глухим металлическим стуком опустился извлеченный из дерюги продолговатый предмет — трехлитровая стеклянная оплетенная четверть, заткнутая деревянным чопом и залитая по горлышку свежим сургучом.
— Получите и распишитесь, товарищи теоретики! — выпалил Грач, сияя единственным незаплывшим глазом и срывая с головы мокрую кепку. — Взял с поличным у черного выхода Большого театра! Прятался по щелям, пытался рвануть в сторону Кузнецкого. Звать Гусевым Семеном, числится помощником старшего осветителя на главной сцене. В кармане — три золингеновские бритвы, заточены так, что муху на лету пополам режут! Волос ему резать сподручно, а? Ну что скажешь, Леха? Кто там у тебя был — профессор в бобровом воротнике? А вот он, наш профессор, в москвичке и с бритвами в зубах!
Задержанный, щуплый вихрастый парень лет двадцати двух с испуганными водянистыми глазами и перепачканными сажей щеками, сидел на табурете для допрашиваемых, вжав голову в плечи. Руки его, скованные наручниками, мелко дрожали, выбивая дробь о колени, а из расквашенной при задержании губы сочилась тонкая струйка крови.
Вера Николаевна медленно придвинула к себе футляр, осторожно приоткрыла створку и взглянула на тонкие лезвия. Ее бледное лицо оставалось напряженным, но в глазах мелькнуло сомнение:
— Гражданин Гусев, вы понимаете, по какому поводу задержаны органами внутренних дел и прокуратуры?
— Понимаю, гражданочка начальник… — всхлипнул парень, шмыгая носом и размазывая грязь по лицу. — Все понимаю. Бес попутал, Христом богом клянусь! Первый раз на дело пошел, до этого ни капли не брал, спросите у завхоза! Мамка в деревне под клещевой тиф попала, лекарства надо купить, корову кормить нечем… Не губите, товарищи начальники! По Указу от сорок седьмого не подводите, там же червонец лагерей сразу выпишут!
Платонов, до этого молча стоявший у окна и разглядывавший ночную Москву, медленно повернулся. Старлей подошел к задержанному, опустился перед ним на корточки и внимательно вгляделся в лицо парня.
Никакого признака мании. Ни ледяной отчужденности, ни нарциссического превосходства, ни садистского блеска в зрачках. Перед сыщиком сидел обыкновенный, насмерть перепуганный советский пацан из рабочей слободки, который дрожал мелкой дрожью от одного вида прокурорской формы. Алексей перевел взгляд на руки парня: ногти сбиты, под ними въелась неистребимая черная копоть от угольных электродов дуговых прожекторов, на костяшках виднелись свежие термические ожоги от накалившихся софитов. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с криво сросшейся фалангой мизинца. Такими руками невозможно было провести филигранный срез волоса в темноте, не оставив на коже ни царапины.
Сыщик поднялся, взял со стола стеклянную бутыль, выдернул деревянный чоп и поднес горлышко к носу. Из емкости шибануло чистым, ядреным, перехватившим дыхание спиртовым духом.
— Чистый ректификат, — констатировал Алексей, возвращая бутыль на сукно. — Градусов девяносто шесть, не меньше.
— Чего ректификат? — растерялся Грач, моргнув здоровым глазом.
Платонов взял со стола одну из опасных бритв, раскрыл ее и поднес лезвие к свету настольной лампы. На самом кончике тонкой стали тускло желтели засохшие крупицы свечного воска и темные чешуйки казенного сургуча.