Страница 38 из 172
Тело девушки сидело на заснеженном гранитном выступе парапета, прислонившись спиной к корявому стволу плакучей ивы. Со стороны могло показаться, будто усталая студентка просто присела полюбоваться замерзшей гладью пруда и задремала в предрассветной тишине. Серое пальто из добротного ратина было аккуратно застегнуто, пуховый белый платок бережно прикрывал плечи, а руки в шерстяных варежках смирно лежали на коленях одна поверх другой.
Рядом, в сугробе у ног, сиротливо стоял завязанный шнурком холщовый мешок с балетными туфлями.
Савва Игнатьевич, кряхтя и ругаясь сквозь покрытые инеем усы, осторожно приподнял шерстяной шарф покойной.
— Тот же коленкор, сыщики, — просипел старый эксперт, поворачивая закоченевшую голову девушки к свету переносного аккумулятора. — Глядите сами: узкая, ровная борозда от шелкового шнура. Передавил сонные артерии сзади, в секунду, кости гортани целы. Никаких следов борьбы, ни единого синяка на запястьях. Девочка даже испугаться не успела. Время смерти — около двух часов ночи.
Алексей опустился на одно колено, осторожно отвел край пухового платка с правой стороны головы убитой и почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной ком.
Над правым ухом, среди светлых льняных кос, зияла круглая аккуратная проплешина. Прядь была срезана под самый корень, гладко, словно опасной бритвой цирюльника, не оставив на коже ни единой царапины.
— Справа снял, — негромко произнес Платонов, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. — У первой жертвы срезал слева, у этой — справа. Он собирает пару.
— Что он собирает⁈ — нервно перебил Грач, шарахнувшись от парапета и в сердцах сплюнув на снег. — Леха, ты меня не пугай своими загадками! Это ж упырь какой-то, натуральный оборотень из сказок! Зачем ему бабьи косы? На матрас набивать, что ли?
— Для коллекции, Костя. Он строит свой собственный театр из мертвых кукол, — отрезал Алексей, поднимаясь на ноги и глядя на Веру. — Что с ценностями?
— Все до единой копейки на месте, — ответила следовательница, нервно поправляя тесемки папки. — В кармане пальто три рубля мелочью, студенческий билет, талоны на обед в столовой ВТО и серебряное колечко с бирюзой на безымянном пальце. Никаких следов насилия. Одежда в идеальном порядке. Убил, причесал, посадил на парапет и ушел.
— Точно так же, как в Нескучном, — подытожил Платонов. — Почерк один в один. Тот же тип жертвы: хрупкая девушка, балерина, светлые или русые волосы, возвращалась поздно вечером одна. Он выслеживает их у репетиционных залов или училища, ведет по темным улицам и нападает в безлюдном месте, где рядом есть вода или старый парк.
— Да плевать сейчас главку на его психологию! — вдруг раздался за спинами тяжелый, простуженный голос.
Из полутьмы аллеи, тяжело ступая по насту высокими яловыми сапогами, вышел полковник милиции Дронов — заместитель начальника управления, коренастый, багроволицый мужик в папахе и расстегнутом полушубке. За ним по пятам следовал секретарь с объемистым кожаным портфелем.
— Здравия желаю, товарищ полковник, — козырнул Платонов.
Дронов даже не взглянул на приветствие. Он остановился перед телом девушки, тяжело сопя и разглядывая аккуратно уложенные руки покойницы с неприкрытой, глухой яростью.
— Ну что, доигрались в уголовный розыск? — заговорил полковник, и каждое его слово падало в морозную тишину, словно булыжник с мостовой. — Вторая комсомолка за три дня! Вчера в Моссовете на закрытом бюро товарищ секретарь кулаком по столу так врезал, что графин с водой раскололся. Нас прямо спросили: это что за диверсия в центре социалистической столицы? Кто сеет панику среди творческой интеллигенции перед годовщиной Октября?
— Товарищ полковник, это не политическая диверсия, — спокойно попыталась вмешаться Вера Николаевна. — Это уголовное преступление, совершенное лицом с тяжелыми психическими отклонениями на почве…
— Помолчите, младший юрист Шестакова! — рявкнул Дронов, багровея еще сильнее. — Оставьте свои университетские термины для буржуазных журналов! Психические отклонения у нее… У нас в Советском Союзе маньяков нет и быть не может, ясно вам? Их ликвидировали вместе с капиталистическим строем! А вот вражеские недобитки, шпионы и провокаторы, желающие опорочить советский образ жизни и сорвать праздничные мероприятия в Большом театре — есть! И вы сейчас будете искать именно их!
Полковник шагнул к Платонову, ткнув толстым пальцем в пуговицу его шинели:
— Значит так, старший лейтенант. Мне передали, что ты на фабрике с бухгалтерами лихо управился. Вот и здесь покажи фронтовую хватку. Из горкома спущена директива: срок вам на все про все — ровно трое суток. Семьдесят два часа. Если к утру пятницы душегуб не будет сидеть в камере на Петровке с признательными показаниями — сниму с тебя погоны к чертовой матери. Поедешь на Чукотку участковым чумы переписывать. А тебя, Громов, за компанию рядовым в конвойный полк отправлю, снег в Сибири лопатой грести.
— А если он за эти трое суток третью положит, товарищ полковник? — негромко, глядя начальнику прямо в глаза, спросил Платонов.
Дронов поперхнулся воздухом, желваки на его широких скулах заходили ходуном:
— А ты сделай так, чтоб не положил! Землю носом ройте, все подвалы в Хамовниках переверните, всех подозрительных элементов, бродяг и бывших уголовников перетрясите до исподнего! В десять ноль-ноль жду вас в управлении с развернутым планом следственно-розыскных мероприятий. Опоздаете на минуту — пеняйте на себя!
Полковник круто развернулся на каблуках и зашагал к своей «эмке», взметая снежную пыль полами полушубка.
В сквере снова повисла звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь далеким свистом маневрового паровоза на Киевской ветке.
Грач медленно достал измятую пачку «Беломора», попытался чиркнуть спичкой, но пальцы дрожали так, что деревянная палочка с сухим треском переломилась.
— Трое суток… — просипел капитан, с тоской глядя на заиндевевшие башни монастыря. — Слышь, Леха, а на Чукотке сейчас, небось, еще холоднее, чем здесь. Надо было мне у Самоварыча валенки присмотреть, дураку. Как мы за три дня найдем того, не знаю кого? В Москве три миллиона душ прописано!