Страница 37 из 172
— Подкрался в темноте, накинул петлю, положил на лавку и ушел? — прикинул Громов, нервно передернув плечами. — Какой в этом прок? Если не ограбил и не снасильничал, зачем душегубством заниматься? Маньяк какой-то полоумный? Так у нас вроде таких отродясь не водилось, не Америка поди.
— А вы на голову ее поглядите, товарищи сыщики, — тихо произнес старый доктор, осторожно приподняв край шерстяного берета с левой стороны. — Вот где собака зарыта.
Платонов наклонился ближе. Дыхание перехватило.
Над левым ухом девушки, среди густых темно-каштановых кудрей, зияла аккуратная проплешина размером в два пальца. Прядь волос была не вырвана в драке, не срезана впопыхах тупым перочинным ножиком. Ее сняли под самый корень, вровень с кожей черепа, тончайшим хирургическим лезвием или острейшими парикмахерскими ножницами. Ни единой помарки, ни царапины на коже — чистый, почти ювелирный срез. Самой отрезанной пряди ни на скамье, ни на снегу под ногами не было.
— Волосы срезал, гад, — выдохнул Грач, и его единственный здоровый глаз изумленно округлился. — Это еще что за фокусы? Колдун он, что ли, или фетишист тронутый?
— Не фетишист, Костя, — медленно, глухим голосом произнес Алексей, поднимаясь на ноги и чувствуя, как по спине пробегает знакомый, липкий холод из прошлой жизни.
Перед глазами старлея мгновенно всплыли лекции по криминалистике и судебной психиатрии, пыльные протоколы девяностых и нулевых годов, методички по серийным убийцам.
Ритуальное позирование тела. Абсолютный контроль над жертвой. Отсутствие сексуального контакта на месте преступления — оргазм или разрядка достигаются в момент удушения и отсечения трофея. И главное — трофей. Чистый, аккуратный срез волос, который убийца унес с собой, чтобы дома, в тишине, за закрытыми шторами перебирать пальцами шелковые нити и заново переживать триумф своей абсолютной власти над чужой красотой.
— Это трофей, — сказал Платонов вслух, глядя на темные верхушки лип. — Он забрал частицу ее тела. Уложил на скамейку, сложил руки на груди, поправил пальто. Он не прятал труп в овраг, не скинул в воду, хотя до набережной пятьдесят метров под горку. Он выставил ее напоказ, как куклу в витрине.
Вера Николаевна внимательно посмотрела на Алексея. В ее взгляде не было привычной процессуальной колкости — только глубокая, нарастающая тревога женщины, столкнувшейся с чем-то запредельным, ломающим все каноны университетских учебников права.
— Вы говорите так, Платонов, будто уже встречали подобное, — тихо заметила она, затягивая тесемки на папке.
— Читал в специальной литературе, — уклончиво бросил опер, не желая вдаваться в объяснения, откуда у советского старлея такие познания. — В Германии времен Веймарской республики и в царской России бывали подобные выродки. Они убивают не ради кошелька и не по пьяной лавочке. Они охотятся.
— Ну, знаешь, Леха, — нервно сплюнул Грач, закуривая зажатую в кулаке папиросу, — ты начальству такое загнивающее буржуазное кино не вздумай рассказывать. У нас в райкоме за такие теории по партийной линии мигом по головке настучат. Скажут: «В социалистическом государстве серийных маньяков быть не может, это пережиток капитализма». Повесят дело на хулиганов или какого-нибудь сбежавшего из дурдома хроника, да и закроют тему.
— Не закроют, — Алексей бросил последний взгляд на застывшее восковое лицо балерины. — Потому что этот зверь только вошел во вкус. Если он забрал трофей и остался безнаказанным, он обязательно выйдет на охоту снова. И очень скоро.
В тумане над парком тяжело прогудел первый утренний катер, взрезая стылую воду реки. Город просыпался, зажигались огни в окнах жилых домов на Ленинском проспекте, люди спешили к станкам и в конторы, не подозревая, что на тихих аллеях Москвы открылся сезон охоты, равной которой столичный уголовный розыск еще не знал.
Через двое суток зима окончательно затянула Москву в ледяной панцирь. Ударил сухой, злой мороз под двадцать градусов, от которого звенели трамвайные провода на Садовом, а редкие прохожие бежали по тротуарам мелкими перебежками, спрятав носы в воротники и поднимая за собой белые клубы пара.
Тревожный телефонный звонок раздернул сонную тишину дежурной части в половине шестого утра.
Служебный «газик», скрипя промороженными рессорами, несся по набережной мимо серых гранитных парапетов. Внутри кабины зуб на зуб не попадал: печка отчаянно чихала, не в силах прогреть брезентовый кузов, и ветровое стекло приходилось то и дело скоблить ребром медного пятака, чтобы разглядеть дорогу.
— Накаркал ты, Платонов, — хрипел Грач, яростно дуя в озябшие кулаки и пряча распухший, заклеенный пластырем нос в шарф. — Ей-богу, накаркал. Лучше б ты тогда в Нескучном про пьяную драку сочинил, честное слово. Сейчас бы искали какого-нибудь ревнивого слесаря с напильником, пили чай в дежурке да горя не знали. А теперь вон — монастырь, снег по колено, и генералы из главка уже кобуры расстегивают.
— Слесаря ты бы до морковкина заговенья искал, Костя, пока этот «слесарь» пол-Москвы не выкосил, — сухо отозвался Алексей, глядя сквозь расчищенный кружок на стекле на темные башни Новодевичьего монастыря.
Возле монастырского пруда, прямо у древней кирпичной стены с ласточкиными хвостами, уже горели фары трех милицейских полуторок. Снег вокруг старых ракит был истоптан десятками сапог. Вдоль набережной выстроилась плотная цепь курсантов школы милиции в длинных шинелях, не подпускавших к воде редких утренних рабочих с завода «Каучук».
Вера Николаевна уже была там. Она стояла у самой кромки льда, зябко поджав плечи в драповом пальто. Ее лицо от лютого ветра сделалось фарфорово-белым, кончик носа слегка покраснел, но в глазах застыло такое глухое, свинцовое оцепенение, что Платонов сразу понял: сомнений не осталось.
— Вторая? — коротко спросил Алексей, подходя вплотную и придерживая полу шинели.
— Вторая, — глухо, едва шевеля замерзшими губами, отозвалась Шестакова. — Студентка третьего курса Московского хореографического училища. Тамара Селезнева, девятнадцать лет. Жила в общежитии на Большой Пироговской. Вчера вечером после репетиции пошла провожать подругу до трамвая и пропала.
Сыщики подошли к чугунной ограде сквера.