Страница 31 из 172
Смотрящего звали Каленым. Это был сухой, жилистый старик лет пятидесяти пяти с мертвенно-бледным, словно пергамент, лицом и глубоким багровым следом от ожога на всю правую щеку — память о штрафных ротах сорок третьего года или лагерных разборках на Колыме. Одет он был с воровским шиком: в темно-синий шевиотовый пиджак поверх чистой полосатой тельняшки, а на узловатых пальцах тускло желтели тяжелые золотые печатки из царских червонцев. Перед авторитетом лежала раскрытая колода карт и стояла тонкая серебряная стопка с прозрачной влагой.
Каленый медленно поднял глаза, скользнул взглядом по добротному, но изрядно помятому бостоновому пальто Алексея, оценил свежую багровую ссадину над бровью и насмешливо осклабился, обнажив два верхних ряда ровных золотых зубов:
— Гляди-ка, братва, какой фартовый гусь к нам на огонек залетел. Пальтецо министерское, сапожки яловые, а рыло битое, будто его из трамвая на полном ходу головой в брусчатку выкинули. Ты чей будешь, бродяга? С каких вокзалов парашютом спустился? Что-то я твоей физиономии среди местных мазуриков не припоминаю.
Один из подручных Каленого, коренастый бугай с бритым затылком и сплюснутым боксерским носом, незаметно шагнул за спину Платонова, перехватив под столом что-то тяжелое.
Алексей даже не шелохнулся, лишь оперся одной ладонью о липкую столешницу, сократив дистанцию ровно настолько, чтобы разговор оставался приватным:
— Физиономия моя, папаша, на Белорусском вокзале прописана, в санитарных эшелонах. Звать Лехой-Сапером. До вчерашнего вечера по товарным вагонам мануфактуру щипал, пока легавые на хвост не сели. А рожу мне твои же земляки марьинорощинские попортили, возле пивной Мишки Косого, полчаса назад.
Услышав про пивную, Каленый чуть прищурил выцветшие глаза, и пальцы его перестали перебирать карты:
— Возле Косого, говоришь? И чего ж там наши пацаны забыли, раз тебе по кумполу перепало?
— А того, что там стрельба началась, — ввернул Алексей с досадой, сплюнув табачную крошку на дощатый пол. — Я к Мишке заглянул должок старый стрясти за отрезы ситца, а в каморку вламываются четверо в полуперденчиках с волынами. Мужика какого-то шустрого в плаще к стенке прижали, по затылку рукояткой отоварили и в мешок упаковали. Ну и мне за компанию пару раз по ребрам перепало, чтоб под ногами не путался. Я еле ноги унес через задний дровяник. Смотрю — к Стрелецкому уже ментовская полуторка летит с сиреной, все переулки оцепляют. Куда податься? Вот пацаны на углу и шепнули, что у Каленого можно пересидеть за долю малую.
Авторитет молчал с полминуты, разглядывая пришельца так пристально, словно пытался просветить его рентгеном. В полуподвале стояла напряженная тишина: даже гармонист перестал перебирать лады, прислушиваясь к каждому слову. Врать уголовникам старой закалки было смертельно опасно — малейшая фальшь в интонации, одно неверное слово из милицейского лексикона, и перья из карманов вылетели бы мгновенно. Но легенда Платонова легла идеально: упоминание облавы, драки у Косого и реальная ссадина на лице сходились с тем, о чем уже шушукались дозорные на входе.
— Значит, мужика в плаще при тебе паковали? — негромко спросил Каленый, крутя в пальцах стопку.
— При мне, — твердо кивнул опер. — Шустрый такой, смуглый, зубы скалил до последнего, пока его монтировкой не успокоили. Орали еще что-то про легавого шпиона, который под Горбатого нос сует.
Каленый глухо, хрипло рассмеялся, откинувшись на спинку шаткого стула:
— Легавого, говоришь… Надо же, не соврал Косой. Значит, поймали-таки петровского засланца. Этот пес из МУРа третьи сутки вокруг наших хат кругами ходил, осведомителей щупал. Думал, самый умный, фронтовик хренов. Горбатый за ним личную команду отправил, чтоб по-тихому упаковали и концы завязали.
— И где он теперь? — как бы между прочим, с равнодушной ухмылкой бросил Алексей, доставая из кармана коробок спичек. — В Яузу спустили под лед?
— Рано ему под лед, — осклабился смотрящий, наливая себе из четверти мутной жидкости. — Горбатый велел до полуночи придержать. Паренька в дальнем дровянике за бойней привязали к столбу, чтоб остыл малехо перед допросом. Сам бугор с товарной станции подъедет, поспрашает легавого, кто его на заводскую полуторку навел, а уж опосля — перо под ребро и в топку паровозную. У Горбатого разговор короткий.
Внутри у Платонова все похолодело, но внешне лицо осталось неподвижной маской бывалого урки. Костя был жив, но счет шел буквально на часы.
— Круто у вас тут дела вершатся, — хмыкнул Алексей. — Мне до ваших разборок с ментами дела нет, своя шкура дороже. Пусти к печке погреться, Каленый. За постой заплачу, не нищий.
Опер небрежно сунул руку в боковой карман и выложил на сальное сукно стола тяжелый серебряный портсигар с гравировкой «За освобождение Варшавы», захваченный утром из квартиры. В тусклом свете керосинки металл блеснул благородным матовым сиянием.
Глаза авторитета хищно блеснули. Он протянул узловатую ладонь, взвесил вещицу на пальцах, щелкнул пружиной замка и удовлетворенно крякнул:
— Чистое серебро, золотников восемьдесят, не меньше… Ладно, Сапер. Вижу, парень ты тертый, правильный. Садись вон в угол к бочке, держи шкалик да картохи миску. Отдыхай до полуночи. А как менты с бульваров снимутся — проваливай на все четыре стороны.
Платонов коротко кивнул, взял миску и неторопливо пошел в полутемный угол за печью. Дорога к логову, где держали Грача, была ясна: дальний дровяник за старой бойней. Оставалось выждать удобный момент, тихо покинуть эту воровскую преисподнюю и вытащить напарника из петли до того, как на стрелку заявится сам Горбатый.
Сивушный чад в подвале «Трех топоров» с каждой минутой делался все плотнее, оседая на губах липкой маслянистой пленкой.
В дальнем углу, где в чаду керосинок резались в карты, вспыхнула короткая пьяная перебранка. Одноглазый шулер в засаленном пиджаке с визгом обвинил соседа в передергивании колоды, и тот без лишних предисловий приложил спорщика глиняной кружкой по переносице. Загремели опрокинутые скамьи, девки завизжали дурными голосами, а сидевшие рядом урки с радостным гоготом кинулись разнимать драчунов кулаками под ребра. Каленый, не поднимаясь со своего места, лишь лениво махнул тяжелой рукой с золотыми перстнями, отправляя подручных навести воровской порядок в зале.
Лучшего момента для ухода нельзя было и придумать.