Страница 3 из 172
— Даю тебе двое суток постельного режима. Прочисти мозги, вспомни, как правильно честь отдавать старшим по званию и на какой руке пальцы сгибаются. В четверг в восемь утра жду у себя в кабинете с ясными мыслями и соображениями по нападению у Тишинки. Не справишься — отправлю в архив перекладывать старые ориентировки. Или отдам на растерзание Шестаковой, она за пропавшие папки с тебя три шкуры спустит. Уяснил?
— Так точно, товарищ майор, — твердо отозвался Платонов, инстинктивно подобравшись под одеялом.
— Вот и ладно, — Крид шагнул к выходу, но у самого порога на мгновение задержался, бросив через плечо: — И постарайся больше не ловить бандитский свинец головой, лейтенант. Земля нынче холодная, копать тяжело.
Дверь закрылась со сдержанным стуком, отрезав тяжелую поступь начальника.
Платонов медленно откинулся на жесткий валик подушки и шумно перевел дух, глядя на побеленный потолок палаты. За двойным стеклом затяжно прогудел маневровый паровоз, протяжно звякнул трамвай на повороте, возвещая о начале очередного рабочего дня огромного советского города. До эпохальных перемен в стране оставались считаные годы, но выжить в этой суровой реальности среди воров, конвойных и нечеловечески проницательного начальства ему предстояло прямо сейчас.
Опер протянул руку к тумбочке, взял пачку папирос и с кривой усмешкой прошептал в пустую комнату:
— Ну что, старлей… Принимай хозяйство.
Казенная шинель из грубого серого сукна пахла нафталином и каптеркой, однако пришлась точно впору, приятно придавив плечи привычной тяжестью.
Пожилая санитарка с усталым рябым лицом молча выложила на полированную конторку личные вещи, извлеченные из вещевого мешка: плотно набитый брезентовый бумажник, связку тяжелых ключей на витом проволочном кольце, карманное зеркальце с треснувшим уголком и потертое красное удостоверение сотрудника МУРа. Алексей раскрыл книжечку, вглядываясь в маленькую черно-белую карточку под круглой мастичной печатью. Со снимка на него исподлобья глядел крепкий парень с жестким взглядом светлых глаз, упрямым подбородком и тонкими губами. Тот же разворот бровей, та же ямочка на щеке, только лицо на фото казалось злее и напряженнее, чем в отражении треснувшего стеклышка.
— Распишись вот туточки, сынок, — шамкнула женщина, пододвигая амбарную книгу в клеенчатом переплете. — Да фуражку плотнее не натягивай, пока шов на виске не затянулся, а то растревожишь рану.
Выписавшись из лазарета без лишних церемоний, старлей толкнул массивную дубовую дверь и шагнул с крыльца на Покровку.
Октябрьский воздух обжег легкие морозной свежестью, после которой больничный дух карболки окончательно выветрился из памяти. Москва пятьдесят первого года накатила на него не кинематографической картинкой из старых лент, а оглушительным, плотным потоком настоящей жизни.
По булыжной мостовой, позвякивая сцепками и высекая снопы искр из контактных проводов, катил пузатый сине-желтый трамвай, до отказа набитый пассажирами. Люди гроздьями висели на подножках, придерживая портфели и сетки с антоновскими яблоками. На перекрестке с бульваром регулировщик в белых перчатках и фуражке с бирюзовым околышем виртуозно взмахивал черно-белым полосатым жезлом, пропуская колонну тяжелых грузовиков «ЗИС-150», груженных мешками с цементом. Мимо прошуршала лакированными боками новенькая легковая «Победа» песочного цвета, обдав сырым бензиновым перегаром двух ломовых извозчиков, чьи битюги флегматично мотали мордами у деревянной коновязи.
Город строился с яростным, почти неистовым размахом. Чуть поодаль, в просвете между доходными домами дореволюционной кладки, вздымались к свинцовому небу циклопические металлические конструкции высотки у Красных Ворот. Строительные леса уходили в облака, вокруг суетились рабочие в ватниках, а на огромных фанерных щитах вдоль забора кумачом горели лозунги: «Пятилетку — в четыре года!» и «Мир победит войну!».
Но стоило отвести взгляд от парадного величия, как открывалась изнанка. По тротуарам тек густой людской поток: женщины в шерстяных платках и драповых пальто с подбитыми плечами, школьники в форменных мышиных фуражках с начищенными бляхами, хромые фронтовики в вылинявших гимнастерках без погон, но с рядами орденских колодок на груди. У керосиновой лавки выстроилась чинная очередь домохозяек с жестяными бидонами, а из полуподвальной пивной тянуло ячменным духом, мокрой воблой и горьким табаком, под аккомпанемент надрывной гармони, выводящей «Враги сожгли родную хату».
Алексей достал из кармана справку о выписке с штампом прописки. Адрес значился неподалеку: Малый Казенный переулок, дом семь. Дойти можно было пешком за десять минут, не тратя драгоценные медяки на трамвайный билет.
По пути он заглянул в бумажник. Внутри лежали сложенные вчетверо хрустящие банковские билеты реформы сорок седьмого года — зеленоватые «тридцатки» с портретом Ленина, пара тяжелых синих сотенных купюр и горсть звонких никелевых пятаков. Для рядового москвича сумма приличная, вполне хватало дотянуть до следующей получки, если не шиковать в «Арагви» и не скупать икру в коммерческих гастрономах.
Дом номер семь оказался бывшим барским особняком в три этажа, со следами былой лепки на карнизах и тяжелыми чугунными воротами, ведущими в тихий глухой двор. Во дворе сохли простыни, натянутые между старыми липами, звенела пила дровоколов, а на крыльце сидел серый полосатый кот, не проявлявший к милицейской форме ни малейшего интереса.
Парадный подъезд встретил запахом жареного лука, кошачьих меток и влажной побелки. Скрипучая лестница с коваными перилами привела на второй этаж. Медная пластинка с гравировкой на массивной двери сообщала, что когда-то здесь проживал присяжный поверенный, но теперь на филенке висел фанерный щит с чернильными надписями и кнопками звонков: «Шнейдер — 1 звонок», «Семеновы — 2 звонка», «Платонов — 3 звонка».
Однако отдельная дверь в самом торце коридора, бывшая некогда выходом на черную лестницу или комнаткой для прислуги, имела собственный замок. Алексей вставил бородчатый ключ в замочную скважину, провернул дважды тугой механизм и толкнул полотно плечом.
Квартира оказалась крошечной, но совершенно отдельной — неслыханная роскошь для перенаселенной столицы образца пятьдесят первого года. Видимо, сказались боевые заслуги прежнего хозяина или особое ходатайство муровского начальства.