Страница 2 из 172
— Голова тяжелая, Вера Николаевна, — ответил он хриплым голосом, глядя куда-то в пуговицу ее жакета, чтобы спрятать бегающий взгляд. — Вспышка перед глазами, грохот, потом провал. Воспоминания путаются, фамилии из памяти выпадают. Доктор предупредил, что после такой контузии возможны провалы.
Девушка слегка прищурилась, и кончик ее стального пера замер над желтоватым бланком допроса.
— Контузия третьей степени отмечена в медицинском акте, — медленно проговорила она, словно взвешивая каждое слово на аптекарских весах. — Однако некоторые странности за вами замечались и до инцидента в сарае. Например, в прошлую пятницу на оперативном совещании вы упорно пытались найти взглядом электрический выключатель возле входной двери, хотя проводку в том крыле сняли еще до войны. А затем дважды расписались в ведомости спецсвязи совершенно непривычным почерком, с сильным наклоном влево.
Костя негромко хмыкнул, но в его прищуренных глазах промелькнуло мгновенное напряжение.
— Ты бы постыдилась, Вера, человека после ранения казенными придирками изводить, — оборвал ее сыщик, убирая окурок в спичечный коробок. — Платонов четыре года от звонка до звонка на передовой отпахал, потом три года по чердакам бандитов брал, у него руки от переутомления ходуном ходят. А ты к закорючкам в журнале цепляешься, будто перед тобой немецкий шпион сидит.
— Закон не знает сантиментов, товарищ капитан, — отчеканила Шестакова, даже не обернувшись в его сторону. — И небрежность в служебных бумагах слишком часто граничит с уголовной статьей, особенно когда дело касается пропажи материалов предварительного дознания.
В комнате повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая только шипением радиоточки. Под повязкой у Платонова запульсировала жилка. Пропавшие материалы? Что еще успел натворить прежний хозяин этого тела до того, как встретил пулю из обреза?
Тяжелые шаги в коридоре заставили всех замолчать. Дверь распахнулась без малейшего стука, и в проеме выросла фигура начальника отдела.
Майор Крид казался человеком монументальным: высокий, с широким разворотом плеч, он занимал собой добрую половину входа. Китель сидел на нем безупречно, портупея скрипела свежей кожей, а светлые волосы были коротко острижены по бокам и зачесаны назад с армейской педантичностью. Однако сильнее всего поражал взгляд его прозрачных серо-голубых глаз — холодный, лишенный какого-либо человеческого волнения, словно принадлежавший существу, которое наблюдало падение сотен миров и давно разучилось удивляться чужой боли.
Громов торопливо поднялся с табурета, одернув плащ, а Шестакова вытянулась в струнку, прижав папку к груди.
— Вольно, товарищи, — негромко произнес вошедший. Его голос, спокойный и ровный, заполнил палату так плотно, что тонкие стекла в раме тихо отозвались дребезжанием. — Шестакова, закрывайте проверку по стрельбе. Убитый опознан по картотеке как Семен Косолапов, беглый рецидивист из Карлага, за ним тянется три разбойных нападения по Московской области. Старший лейтенант действовал в строгом соответствии с уставом, рапорт я уже утвердил у руководства управления.
— Товарищ майор, но по процессуальной норме положено получить личные показания… — попыталась возразить следователь, заметно смутившись.
— Нормы подождут до завтрашнего утра, Вера Николаевна, — перебил ее Виктор Иванович без единого признака раздражения. — А город ждать не станет. Сорок минут назад у Тишинского рынка перехватили полуторку обувной фабрики с получкой. Шофер застрелен на месте, кассир доставлен в больницу без памяти, сейф с деньгами вскрыт. Действовали дерзко, стреляли из пистолета с глушителем кустарной работы. Громов, бери дежурную машину, эксперта и поезжай на место. Перевернуть все близлежащие дворы, но гильзы найти.
— Сделаем, командир, — коротко отозвался Грач, надвинул кепку на самые брови и быстро выскользнул в коридор.
Шестакова молча завязала тесемки папки, бросила на притихшего Платонова долгий, проницательный взгляд и покинула палату, аккуратно прикрыв за собой дубовую дверь.
Майор подошел к кровати неслышной, упругой поступью, остановился в ногах и положил тяжелые ладони на спинку койки. Его взгляд уперся прямо в переносицу попаданца, заставив того внутренне похолодеть. Казалось, этот человек видел человека насквозь, до самых потаенных глубин чужого сознания.
— Выглядишь паршиво, Алексей, — констатировал Крид, чуть наклонив голову. — Словно тебя вывернули наизнанку, прополоскали в проруби и запихали обратно в тело чужими руками.
— Контузия тяжелая, товарищ майор, — через силу ответил Платонов, заставляя себя не отводить глаз. — Голова гудит, память кусками отвалилась.
На тонких губах начальника отдела мелькнула слабая, едва уловимая усмешка, пропитанная ледяной иронией.
— Человеческая память вообще штука хрупкая, — ровным тоном заметил офицер. — Люди вечно помнят пустые обиды и забывают то, за что следовало бы держаться намертво. Ты вот, к примеру, совершенно забыл, что левой рукой на спусковой крючок отродясь не нажимал. Ты же у нас закоренелый правша был до вчерашней ночи, Платонов. От макушки до пяток.
Холодный пот мгновенно выступил под бинтами на лбу. Одеяло он действительно придерживал левой рукой — чисто машинальное движение человека, родившегося левшой в своем прежнем времени.
— Плечо разболелось, ранение старое заныло… — попытался оправдаться сыщик.
— Полно тебе, — мягко пресек Крид, и в его негромких словах прозвучала абсолютная, несокрушимая уверенность. — Мне безразлично, что именно перевернулось в твоей голове и каких богов ты теперь поминаешь про себя перед сном. На Петровке не богадельня, чтобы разбираться в чужих душевных метаниях. Мне нужен рабочий опер. Цепкий, злой и живой. На Москву накатывает такая волна уголовщины, какой сорок второй год позавидует. Лагерные воры рвут город на куски, оружие стреляет на каждом углу, а кураторы с Лубянки спят и видят, как бы списать любой наш нераскрытый висяк на политическое вредительство.
Великан выпрямился, одернул темно-синее сукно кителя и положил на край тумбочки плотную белую пачку папирос «Герцеговина Флор».