МУР 1951

Глава 6

Сухаревская площадь тонула в густом, студеном тумане, который с самого рассвета наползал со стороны Самотеки, прибивая к булыжникам едкую угольную копоть и сырой дух прелой листвы. Монументальная дуга шереметевской колоннады, увенчанная куполом домовой церкви, казалась в этом сером мареве не больницей, а каким-то покинутым гарнизонным укреплением.

Алексей перепрыгнул через затянутую тонким ледком колею и придержал распахнувшуюся полу шинели. После вчерашнего заплыва по переулкам в боку глухо пульсировало, будто туда ввернули крупный чугунный болт, но голова, вопреки мрачным посулам полкового эскулапа, держалась прямо и почти не кружилась.

Вера Шестакова уже ждала его возле чугунного крыльца главного корпуса. На ней было темное драповое пальто строгого покроя, пуховый серый платок, повязанный на манер вологодских учительниц, и неизменная папка из крашеного картона, прижатая локтем к боку. Завидев старлея, девушка взглянула на круглый циферблат своих маленьких золоченых часиков и качнула головой:

— Семь минут девятого, Платонов. Вы, я погляжу, совершенно не цените казенное время. Или надеетесь, что сепсис у гражданина Морозова станет дожидаться, пока вы соизволите дойти от трамвайного круга?

— Трамвай номер двадцать четыре, Вера Николаевна, не признает ведомственной субординации, — невозмутимо отозвался Алексей, приподняв фуражку в коротком полупоклоне. — К тому же на стрелке у Трубной сошел с рельсов порожний вагон, пришлось вагоновожатому с кондуктором плечами помогать. А вы, я погляжу, не замерзли? Щеки горят так, будто вы с лыжного кросса имени газеты «Красный спорт».

— Мне недосуг мерзнуть, когда на кону стоит ключевой свидетель по разбою, — отрезала следовательница, но уголок ее губ чуть дрогнул, смягчая строгий тон. — Доктор нас ждет. Профессорский обход через полчаса, так что времени в обрез. И предупреждаю сразу, Алексей Григорьевич: никаких ваших фронтовых наскоков и ухваток из Марьиной Рощи. Морозов при смерти, каждое неосторожное слово может вогнать его в кому раньше, чем я успею обмакнуть перо.

— Буду кроток, как пионер на линейке, — хмыкнул старлей, распахивая перед ней тяжелую входную дверь с латунной скобой.

Внутри Институт имени Склифосовского встретил их гулким эхом высоких сводов, сквозняком и плотной больничной вонью, в которой смешались хлорка, карболка, лежалый пенициллин и запах давно не стиранных солдатских матрасов. На первом этаже у дежурной конторки суетились санитары в серых застиранных халатах, звякали стеклянные склянки, а по длинному коридору на каталке с грохотом везли какого-то железнодорожника с перебинтованной наглухо ногой.

Возле дверей операционного блока их встретил немолодой мужчина в расстегнутом парусиновом халате, из-под которого виднелся темный шерстяной свитер грубой домашней вязки. На широком рябом лице доктора читалась та особенная, железобетонная усталость, какая бывает у полевых хирургов, не спавших третьи сутки подряд.

— Товарищи с Петровки? — спросил врач хриплым, простуженным басом, разглядывая удостоверение Веры сквозь толстые стекла роговых очков. — Хирург Белозеров. Ну что я вам скажу… Зря приехали. Морозов ваш хрипит как заезженная телега. Пулю из правого подреберья мы вчера вытащили, свинец мягкий, кустарный, развернулся грибом и раскрошил два ребра. В плевре полно гноя, начался плеврит с переходом в общее заражение.

— Он в сознании, доктор? — быстро спросила Шестакова.

— Минут десять назад открыл глаза, попросил воды. Я велел сестре вколоть ему камфору с глюкозой, чтобы приподнять давление, но это ненадолго. Сердце у старика изношенное, всю войну, небось, махорку курил да суррогаты глушил. Даю вам четверть часа, не больше. Начнет задыхаться — немедленно зовите сестру. И понятых я вам нашел, вон сидят на лавке, ждут.

Хирург кивнул в сторону двух женщин в белых косынках: сухонькой санитарки лет пятидесяти и молоденькой медсестры с испуганными круглыми глазами, которая нервно комкала в пальцах марлевую салфетку.

Палата номер четыре оказалась крошечным полуподвальным закутком с одним узким окном под самым потолком, выходившим на больничный хоздвор. Стены, выкрашенные ядовито-синей масляной краской, лоснились от сырости, а чугунный радиатор у двери еле теплился, распространяя вокруг себя запах пригоревшей пыли.

На высокой железной койке лежал Самоварыч.

От вчерашнего ушлого деда, ловко прятавшего под верстаком нарезные заготовки и огрызавшегося на сыщиков, почти ничего не осталось. Тело под серым одеялом казалось плоским, словно из старика вынули все кости, а лицо приобрело страшный, восковой оттенок с синеватым отливом вокруг ввалившихся глазниц. Заострившийся нос хищно торчал кверху, сухие губы запеклись черной коркой, а дыхание вырывалось из груди с влажным свистом и клокотанием.

Вера решительно придвинула шаткий табурет к изголовью, опустила на колени раскрытую картонную папку и положила поверх бланка протокола эбонитовую ручку с открытым пером. Санитарка и медсестра неслышно встали у стены, переглядываясь с неловким благоговением перед форменной одеждой.

— Гражданин Морозов, — негромко, но очень отчетливо произнесла следовательница, наклоняясь к больному. — Вы меня слышите? Это следователь прокуратуры Шестакова. Мы пришли зафиксировать ваши показания.

Веки старика дрогнули. Он с трудом, словно преодолевая сопротивление налипшей смолы, приоткрыл мутные желтоватые глаза. Взгляд оружейника скользнул по строгому лицу девушки, мазнул по потолку и намертво вперился в стоявшего рядом Алексея, который молча привалился плечом к косяку.

— Ты… — вытолкнул Самоварыч вместе с сухим кашлем, от которого все его тело болезненно дернулось. — Опер… с отметиной. Не сдох, значит.

— Как видишь, Тимофей Ильич, топчу землю, — спокойно ответил Платонов, сделав шаг к кровати. — А вот ты, я погляжу, совсем расклеился. Вчера пободрее был, железом в нас кидался.

Старик слабо оскалился, обнажив темные пеньки зубов:

— Зубы мне… не заговаривай. Знаю я вас, волчье племя. В петлю меня тащите. На лесоповал… в Нарым. Не выйдет, начальник. Доктор сказал — к вечеру… откинусь. Отпели соловьи.