Страница 20 из 172
Площадь спала, укутанная прозрачной сизой дымкой. Высокие квадриги Аполлона на фронтоне застыли в темноте горделивыми силуэтами, словно готовясь сорваться в бездонную небесную высь. И прямо там, у чугунного парапета бокового сквера, темнела знакомая хрупкая фигура.
Майя стояла, запрокинув голову к небу и прижав к груди обеими руками кожаную папку для нот. Ее тонкое пальтецо казалось слишком легким для октябрьского заморозка, а пушистый вязаный шарф был намотан вокруг лебединой шеи с той трогательной небрежностью, какая бывает только у людей искусства после изнурительных многочасовых репетиций.
— Если балетное искусство требует столь самоотверженного стояния на морозе, я вынужден пересмотреть свое отношение к труженикам сцены, — негромко произнес Алексей, притормозив в нескольких шагах, чтобы не напугать девушку внезапным появлением.
Балерина вздрогнула, резко обернулась, но, узнав сыщика, тут же расправила напряженные плечи, и ее усталое лицо озарилось искренней, живой улыбкой.
— Старший лейтенант Платонов, — певуче протянула Майя, пряча озябший подбородок в пушистую шерсть. — Вы появляетесь в моей жизни исключительно в глухую полночь, словно добрый дух из старой немецкой сказки. Неужели в вашем грозном ведомстве рабочий день заканчивается вместе с уходом последних пригородных поездов?
— Хуже, Майя. Начальство выставило меня за порог в приказном порядке, пригрозив гауптвахтой за излишнее служебное рвение, — улыбнулся сыщик, подходя ближе и снимая фуражку, чтобы прохладный ветерок коснулся лба. — Шел домой, размышлял о вреде папиросного дурмана, и сам не понял, как ноги привели меня к этим колоннам. Что вы высматриваете там, в темноте?
Девушка снова подняла глаза к небу, где сквозь прозрачный городской воздух ослепительно ярко мерцали бесчисленные россыпи созвездий.
— Смотрю, как зажигает свои огни Большая Медведица, — тихо ответила балерина, и в ее голосе зазвучала та звенящая, трепетная нота, от которой у Алексея потеплело под ребрами. — Мы сегодня до седьмого пота проходили адажио из «Спящей красавицы». Знаете, когда оркестр берет эти широкие, разливающиеся аккорды у Чайковского, в зале словно раздвигаются стены. Музыка у него не просто звучит — она дышит, переливается серебром, поднимает тебя над сценой, и ты забываешь, что пальцы в пуантах стерты в кровь. А потом выходишь на тихую улицу, поднимаешь взгляд — и видишь ровно ту же самую партитуру, только написанную золотыми искрами по черному бархату.
Платонов посмотрел вверх, поражаясь первозданной чистоте столичного неба, еще не засвеченного рекламными щитами и неоновыми полосами далекого будущего. Звезды казались крупными, выпуклыми, словно граненые алмазы, рассыпанные щедрой рукой по куполу мироздания.
— Вы удивительно точно подметили, — задумчиво произнес опер, галантно предложив девушке руку, согнутую в локте. — В классической музыке есть та строгая математическая гармония, которая правит движением небесных светил. Бах, Моцарт, Чайковский — они ведь не придумывали ничего от себя, они лишь слышали этот безмолвный ритм вселенной и переводили его на понятный нам язык скрипок и виолончелей. В нашем ремесле слишком много грязи, злобы и человеческой подлости, но стоит ночью взглянуть на этот вечный купол, как понимаешь: вся городская суета преходяща, а истинная красота остается неизменной.
Майя с легким удивлением и явным удовольствием оперлась ладонью на суконный рукав его шинели. Они неторопливо двинулись вдоль тихой улицы, ступая по подмерзшим лужам, в которых дробились отражения ночных фонарей.
— Признаться, Алексей, вы меня поражаете, — лукаво прищурилась девушка, заглядывая ему в лицо из-под темных ресниц. — Вчера вы лихо рассуждали о прокурорских протоколах и хулиганах, а сегодня говорите о партитурах Чайковского с пониманием заправского знатока консерватории. Откуда в суровом советском сыщике столько романтической глубины?
— Фронт учит ценить тишину, Майя, — мягко ответил Платонов, подстраиваясь под ее легкий, летящий шаг. — Когда человек месяцами живет среди грохота гаубичных батарей и свиста мин, слух обостряется до предела. Начинаешь слышать, как звенит капля росы на бруствере окопа, как скрипит ветка на ветру. А когда после победы впервые попадаешь в концертный зал, звуки скрипки воспринимаются не просто как мелодия — они кажутся доказательством того, что жизнь победила смерть и мир снова обрел душу.
Балерина тихо вздохнула, крепче сжав его локоть тонкими озябшими пальцами. Разговор тек легко и непринужденно, переплетаясь с мерным цоканьем каблучков по мостовой. Они говорили о театральных премьерах, о строгой поэзии Пушкина, о том, как меняется город в предрассветный час, когда первые поливальные машины умывают площади студеной водой. Возле этой хрупкой, вдохновенной девушки Алексей чувствовал удивительное умиротворение, словно все тяготы прошедшего безумного дня растворились без следа в прохладном сиянии осенней ночи.
Широкая улица Горького встретила их монументальной тишиной гранитных фасадов. Вскоре они подошли к знакомому подъезду с массивными дубовыми дверями и резными латунными ручками.
Майя остановилась на нижней ступени гранитного крыльца, повернулась к сыщику и с легким румянцем на щеках протянула ему узкую руку без перчатки:
— Спасибо вам, Алексей. Вы даже не представляете, как мне была нужна эта прогулка. После изнурительных придирок балетмейстера казалось, что вдохновение ушло навсегда, но благодаря вашей компании и этому звездному небу я снова чувствую себя живой.
Алексей тепло улыбнулся, осторожно принял ее тонкие пальцы в свою широкую ладонь и, выпрямившись во весь рост, склонил голову с безукоризненной, благородной грацией офицера старой закалки, бережно коснувшись губами тыльной стороны девичьей руки:
— Это вам спасибо за честь разделить эту ночь с прекрасной музой столичного балета. Отдыхайте, Майя, набирайтесь сил. Пусть вам приснятся самые светлые сны, а вашему строгому маэстро я при случае лично намекну, что талант требует бережного отношения, а не суровых окриков.
Девушка зарделась, в ее темных глазах вспыхнули озорные одобряющие искорки, и она, придержав подол пальто, легко взбежала по ступеням, обернувшись у самой двери, чтобы еще раз махнуть рукой на прощание.
Тяжелая створка мягко щелкнула замком.